Елена Штурнева (elena_shturneva) wrote,
Елена Штурнева
elena_shturneva

Евгений Кузнецов "Сюжет для романа"

Современный, именно современный сюжет, скажем, для романа — вот какой, и насущный, и оригинальный, был бы у меня на уме и в деле.

Муж изменил жене…

Нет, нет, не банально! — Хотя это, измена, само собою и всеми разумеется. А я о том, о чем всем даже боязно разуметь…

Однако деваться некуда: сюжет, по мне, привлекательный, и он — таков: в виде плана.

1
Живут; оба с «высшим»; оба работу имеют приличную; и практически в достатке; так что для таких, скорее всего, и говорится по телевизору загадочно и с придыханием: «Ведь вы этого достойны!..»

Еще что: оба развитые, начитанные.

Живут дружно, даже готовят вместе.

И так год за годом; обоим едва за тридцать, и ребенку уж скоро в школу.

Да! — Думают вместе, обсуждают все вместе.

Но вот он…

Он с некоторых пор стал за собой замечать… что не подхватывает иной ее разговор, а лишь посмеивается смехом понимающего юмор, потом — что он на что­то женино уж просто хмыкает…

Дальше — больше. Обыденно так в их доме повелось, что она говорит, говорит, — а он молчит… И он при этом видит,.. что она этого не видит…

Он молчит — и значит, есть возможность думать.

Он словно бы стал вспоминать что­то сугубо свое: юношеское, даже отроческое…

Послушать только, что изрекает она, его жена.

Прочитала, что ли, в газете про писателя одного нынешнего известного, что он поехал по святым местам. В очередном месте таковом оказалась рядом с ним журналистка. Которая все и описала: как, например, тот, входя в храм, снял ботинки и держал их, молясь, под мышкой, как он прикладывался и прочее; и которая тут же еще и взяла у него интервью.

Он слушал… забыв, что клубень картофеля в суп необходимо прежде порезать…

Очень хотелось кое­что сказать — и как только мог, предвидя ее обиду, сковался.

Держал, значит, тот ботинки под мышкой… не оставил их, если уж так, на паперти… Значит, он входил в храм с мыслью, с суетной мыслью о том, что их непременно украдут… входил в храм с мечтой, не как бы потом удалиться одухотворенным, а как бы — обутым… Дал интервью?.. Но для этого ли посещают святые места?.. Да и как же так, главное, случилось, что именно в том монастыре и в тот самый час… очутилась журналистка… и именно из центральной газеты?.. И наконец, почему на эти соответствия никто не обращает внимание? — Не накропает хоть бы реплику… И — наконец, наконец: выходит, когда тот вояж готовился, когда то интервью писалось и печаталось, то… то все — все эти, по сути-то, актеры исходили из того, что вся такая их мистерия читателями-современниками будет принята за чистую монету!..

Между прочим — и им тоже.

И жена его — любимая… любимая?.. — такова же. Восторженна и заземлена… Как и все — примитивна, как все — слепа…

И даже бесполезно, боже упаси, на все эти горящие мелочи хотя бы намекнуть.

Безнадежно, безнадежно.


2
Далее бы так.

Однажды он, что на все руки, во дворе делал песочницу, обычную — для детей. По просьбе, пусть, домкома. Материал завезли, инструмент свой. Делал, конечно, с удовольствием. Только мешали жильцы советами.

И тут такая ситуация.

Старик незнакомый все сидел в стороне на лавочке. Потом медленно обошел сооружаемый квадрат и строителя… приговаривая тихо: «Хорошо, хорошо у тебя получается»… А он и сам об этом знал. Старик еще посидел и, решительно уходя, так же негромко пробормотал: «Я тебе работенку хотел предложить, а ты со мной разговаривать не желаешь»… Он, слегка удивившись, опять промолчал.

Зато, чуть зайдя в квартиру, — да забывшись, забывшись! — нетерпеливо стал рассказывать жене про этот, так сказать, психологический пассаж. Как работодатель начинает диалог с вероятной рабочей силой: сначала тот старик пытался его, что называется, разговорить, вызвать на непринужденный тон, чуть ли не на приятельский, — и тогда, если б стали договариваться, то он, пенсионер, мог бы рассчитывать на снисхождение, а он, молодой и благополучный, постыдился бы заламывать цену… Потом старик, уходя-то, как бы между прочим все­таки проговорился о работе, — чтобы у него вырвался о ней невольный вопрос и чтобы, опять же, так получилось, что он сам на работу напрашивается…

Очаровывая слушательницу, он даже посетовал на дремучий характер и, может быть, тернистую судьбу старика: почему бы тому не сказать по-простому, дескать, молодой человек, помоги мне с этим­то…

И тут — на тебе.

Жена, не дослушав, — натурально заорала, мол, что же ты так и не спросил, что старику нужно сделать, вдруг бы он заплатил нормально!..

Он остолбенел...

И с тех пор зарекся рассказывать ей хоть что­то.

Он, в конце концов, определенно заключил, что его жена, — как и тот, кстати, старик, — человек… как бы это попроще выразить?.. человек угрюмый. Угрюмый.

И уж конечно, не заслуживающий трепета.


3
С того дня он почувствовал себя свободным. Именно в том, в том самом, распространенном, смысле. Он не ставил перед собой известной конкретной цели, но настроился при случае этим случаем воспользоваться.

Ну и вот. Женщина та оказалась постарше его. Только всей и пикантности. Но так просто и легко ему давно не было. Он, враз очумев, вдруг обнаружил, что, при желании, мог бы организовать, — стоило лишь «звякнуть», — в один день даже несколько свиданий!.. Так же весело не общался он… с минуты, пожалуй, первого поцелуя со своей невестой.

Едва же он — после происшедшего — вставил ключ в дверь квартиры… своей квартиры… их квартиры…

Он понял трезво, что его жена… не узнает о его измене.

Хоть в такой роли и впервые, он избежал всех тех пошлостей — следов помады, духов и прочее… Жена о его измене не узнает. Потому что она — такая.

И ему даже забавно было вести себя в тот вечер: он выглядел по-обычному усталым и хмурым... Правда, слегка ироничным. — А он-то, напряженный, в эти минуты связывал и связывал в голове те два, с женой, случая: когда она умиленно воспевала того паломника­интервьюера и когда зло накинулась на него, упустившего заработок со стариковской пенсии…

В тот же вечер он и пожалел,.. что нельзя почать бутылку водки, что давно звенит в холодильнике. Жена, конечно, замучит: что, мол, у тебя сегодня за торжество?


4
И вот он уже какой год пьет.

Понемногу. Чтобы не мешало работе и семейным, всегда обязательным, делам.

Женщин он имеет, но не часто. Тогда лишь, когда все получается само собою. И, по правде, не замечает их: не записывает, не запоминает ни имен, ни телефонов. — Он эти связи, — раз не планировал, — даже и не считает изменами.

Выпивает он только после работы, точнее — перед возвращением домой. Жутко, жутко! — Перед… посещением данной квартиры…

Изменой он по-прежнему считает только ту первую связь.

Он ведь потому тогда и решился, — чтобы отчаянно проверить: в самом ли деле его жена… столь глупа?..

И теперь он презирает ее, такую эрудированную и практичную.

И — презирает себя, прежде всего — себя.

За то, что он влюбился когда­то в этакую… в этакую общеобразовательную… За то, что бегал за нею, делал ей предложение, женился на ней, заимел от нее ребенка…

Особенно за то, что ведь целых несколько лет… не разлучался с нею, беседовал день и ночь с нею, шутил обо всем на свете с нею…

Да хотя бы за то, — только лишь за одно то, что жена не знает и никогда не узнает о его измене.

Пусть бы она, его жена, была какая-нибудь, как нынче, аферистка, хоть уголовница… пусть бы курила и пила… пусть бы сама давала ему поводы для ревности…

А то ведь, — если она, такая энергичная, не ведает о его измене, тогда она… как бы это сформулировать?.. Попросту — нездоровая, больная.

Уважаемый-то сотрудник и прилежная мать.

И непонятно теперь, о чем думать: о новой ли стиральной машине, или… или о разводе?..

Непонятно, зачем вообще о чем бы то ни было думать.



В эпилоге, — если б он, к концу такого романа, потребовался.

Тот беспокойный писатель, этот замысловатый старик, эта вездесущая бабенка и все­все — и те, кто читает книги популярных писателей и о встречах с ними и кто судит­рядит лишь по газетам, и те, кто ничего, тем более, не читает, а просто от безделья смотрит, болтая языком и ногами, телевизор, — никто не находит свои поступки, свои слова, всю свою такую жизнь и — вообще жизнь современных людей… катастрофой. Катастрофой.

Чего уж говорить, коль такая тема, о душе и о духе.

Все — во сне. В тяжелом сне. — Взбалмошной надуманности и несуразной морали.

Нет даже страха, даже ожидания, — что кто­то устыдит, призовет, хотя бы одернет.

Вся жизнь — обман, и прежде всего — самообман.

…Вот какой бы сюжет — современный принципиально.

Так в чем же и дело?..

А писать скучно о людях скучных!..

Впрочем, что я. Раз сюжет такой появился,.. то не все во сне.

Свидетельствую: не все.

"Континент" 2010, №145
http://magazines.russ.ru/continent/2010/145/ku4.html
Tags: "КОНТИНЕНТ", 500 рассказов, Журнальный зал, журнал, рассказ, ссылка
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments