Елена Штурнева (elena_shturneva) wrote,
Елена Штурнева
elena_shturneva

Евгений Кузнецов "Сюжет для романа"

Современный, именно современный сюжет, скажем, для романа — вот какой, и насущный, и оригинальный, был бы у меня на уме и в деле.

Муж изменил жене…

Нет, нет, не банально! — Хотя это, измена, само собою и всеми разумеется. А я о том, о чем всем даже боязно разуметь…

Однако деваться некуда: сюжет, по мне, привлекательный, и он — таков: в виде плана.

1
Живут; оба с «высшим»; оба работу имеют приличную; и практически в достатке; так что для таких, скорее всего, и говорится по телевизору загадочно и с придыханием: «Ведь вы этого достойны!..»

Еще что: оба развитые, начитанные.

Живут дружно, даже готовят вместе.

И так год за годом; обоим едва за тридцать, и ребенку уж скоро в школу.

Да! — Думают вместе, обсуждают все вместе.

Но вот он…

Он с некоторых пор стал за собой замечать… что не подхватывает иной ее разговор, а лишь посмеивается смехом понимающего юмор, потом — что он на что­то женино уж просто хмыкает…

Дальше — больше. Обыденно так в их доме повелось, что она говорит, говорит, — а он молчит… И он при этом видит,.. что она этого не видит…

Он молчит — и значит, есть возможность думать.

Он словно бы стал вспоминать что­то сугубо свое: юношеское, даже отроческое…

Послушать только, что изрекает она, его жена.

Прочитала, что ли, в газете про писателя одного нынешнего известного, что он поехал по святым местам. В очередном месте таковом оказалась рядом с ним журналистка. Которая все и описала: как, например, тот, входя в храм, снял ботинки и держал их, молясь, под мышкой, как он прикладывался и прочее; и которая тут же еще и взяла у него интервью.

Он слушал… забыв, что клубень картофеля в суп необходимо прежде порезать…

Очень хотелось кое­что сказать — и как только мог, предвидя ее обиду, сковался.

Держал, значит, тот ботинки под мышкой… не оставил их, если уж так, на паперти… Значит, он входил в храм с мыслью, с суетной мыслью о том, что их непременно украдут… входил в храм с мечтой, не как бы потом удалиться одухотворенным, а как бы — обутым… Дал интервью?.. Но для этого ли посещают святые места?.. Да и как же так, главное, случилось, что именно в том монастыре и в тот самый час… очутилась журналистка… и именно из центральной газеты?.. И наконец, почему на эти соответствия никто не обращает внимание? — Не накропает хоть бы реплику… И — наконец, наконец: выходит, когда тот вояж готовился, когда то интервью писалось и печаталось, то… то все — все эти, по сути-то, актеры исходили из того, что вся такая их мистерия читателями-современниками будет принята за чистую монету!..

Между прочим — и им тоже.

И жена его — любимая… любимая?.. — такова же. Восторженна и заземлена… Как и все — примитивна, как все — слепа…

И даже бесполезно, боже упаси, на все эти горящие мелочи хотя бы намекнуть.

Безнадежно, безнадежно.


2
Далее бы так.

Однажды он, что на все руки, во дворе делал песочницу, обычную — для детей. По просьбе, пусть, домкома. Материал завезли, инструмент свой. Делал, конечно, с удовольствием. Только мешали жильцы советами.

И тут такая ситуация.

Старик незнакомый все сидел в стороне на лавочке. Потом медленно обошел сооружаемый квадрат и строителя… приговаривая тихо: «Хорошо, хорошо у тебя получается»… А он и сам об этом знал. Старик еще посидел и, решительно уходя, так же негромко пробормотал: «Я тебе работенку хотел предложить, а ты со мной разговаривать не желаешь»… Он, слегка удивившись, опять промолчал.

Зато, чуть зайдя в квартиру, — да забывшись, забывшись! — нетерпеливо стал рассказывать жене про этот, так сказать, психологический пассаж. Как работодатель начинает диалог с вероятной рабочей силой: сначала тот старик пытался его, что называется, разговорить, вызвать на непринужденный тон, чуть ли не на приятельский, — и тогда, если б стали договариваться, то он, пенсионер, мог бы рассчитывать на снисхождение, а он, молодой и благополучный, постыдился бы заламывать цену… Потом старик, уходя-то, как бы между прочим все­таки проговорился о работе, — чтобы у него вырвался о ней невольный вопрос и чтобы, опять же, так получилось, что он сам на работу напрашивается…

Очаровывая слушательницу, он даже посетовал на дремучий характер и, может быть, тернистую судьбу старика: почему бы тому не сказать по-простому, дескать, молодой человек, помоги мне с этим­то…

И тут — на тебе.

Жена, не дослушав, — натурально заорала, мол, что же ты так и не спросил, что старику нужно сделать, вдруг бы он заплатил нормально!..

Он остолбенел...

И с тех пор зарекся рассказывать ей хоть что­то.

Он, в конце концов, определенно заключил, что его жена, — как и тот, кстати, старик, — человек… как бы это попроще выразить?.. человек угрюмый. Угрюмый.

И уж конечно, не заслуживающий трепета.


3
С того дня он почувствовал себя свободным. Именно в том, в том самом, распространенном, смысле. Он не ставил перед собой известной конкретной цели, но настроился при случае этим случаем воспользоваться.

Ну и вот. Женщина та оказалась постарше его. Только всей и пикантности. Но так просто и легко ему давно не было. Он, враз очумев, вдруг обнаружил, что, при желании, мог бы организовать, — стоило лишь «звякнуть», — в один день даже несколько свиданий!.. Так же весело не общался он… с минуты, пожалуй, первого поцелуя со своей невестой.

Едва же он — после происшедшего — вставил ключ в дверь квартиры… своей квартиры… их квартиры…

Он понял трезво, что его жена… не узнает о его измене.

Хоть в такой роли и впервые, он избежал всех тех пошлостей — следов помады, духов и прочее… Жена о его измене не узнает. Потому что она — такая.

И ему даже забавно было вести себя в тот вечер: он выглядел по-обычному усталым и хмурым... Правда, слегка ироничным. — А он-то, напряженный, в эти минуты связывал и связывал в голове те два, с женой, случая: когда она умиленно воспевала того паломника­интервьюера и когда зло накинулась на него, упустившего заработок со стариковской пенсии…

В тот же вечер он и пожалел,.. что нельзя почать бутылку водки, что давно звенит в холодильнике. Жена, конечно, замучит: что, мол, у тебя сегодня за торжество?


4
И вот он уже какой год пьет.

Понемногу. Чтобы не мешало работе и семейным, всегда обязательным, делам.

Женщин он имеет, но не часто. Тогда лишь, когда все получается само собою. И, по правде, не замечает их: не записывает, не запоминает ни имен, ни телефонов. — Он эти связи, — раз не планировал, — даже и не считает изменами.

Выпивает он только после работы, точнее — перед возвращением домой. Жутко, жутко! — Перед… посещением данной квартиры…

Изменой он по-прежнему считает только ту первую связь.

Он ведь потому тогда и решился, — чтобы отчаянно проверить: в самом ли деле его жена… столь глупа?..

И теперь он презирает ее, такую эрудированную и практичную.

И — презирает себя, прежде всего — себя.

За то, что он влюбился когда­то в этакую… в этакую общеобразовательную… За то, что бегал за нею, делал ей предложение, женился на ней, заимел от нее ребенка…

Особенно за то, что ведь целых несколько лет… не разлучался с нею, беседовал день и ночь с нею, шутил обо всем на свете с нею…

Да хотя бы за то, — только лишь за одно то, что жена не знает и никогда не узнает о его измене.

Пусть бы она, его жена, была какая-нибудь, как нынче, аферистка, хоть уголовница… пусть бы курила и пила… пусть бы сама давала ему поводы для ревности…

А то ведь, — если она, такая энергичная, не ведает о его измене, тогда она… как бы это сформулировать?.. Попросту — нездоровая, больная.

Уважаемый-то сотрудник и прилежная мать.

И непонятно теперь, о чем думать: о новой ли стиральной машине, или… или о разводе?..

Непонятно, зачем вообще о чем бы то ни было думать.



В эпилоге, — если б он, к концу такого романа, потребовался.

Тот беспокойный писатель, этот замысловатый старик, эта вездесущая бабенка и все­все — и те, кто читает книги популярных писателей и о встречах с ними и кто судит­рядит лишь по газетам, и те, кто ничего, тем более, не читает, а просто от безделья смотрит, болтая языком и ногами, телевизор, — никто не находит свои поступки, свои слова, всю свою такую жизнь и — вообще жизнь современных людей… катастрофой. Катастрофой.

Чего уж говорить, коль такая тема, о душе и о духе.

Все — во сне. В тяжелом сне. — Взбалмошной надуманности и несуразной морали.

Нет даже страха, даже ожидания, — что кто­то устыдит, призовет, хотя бы одернет.

Вся жизнь — обман, и прежде всего — самообман.

…Вот какой бы сюжет — современный принципиально.

Так в чем же и дело?..

А писать скучно о людях скучных!..

Впрочем, что я. Раз сюжет такой появился,.. то не все во сне.

Свидетельствую: не все.

"Континент" 2010, №145
http://magazines.russ.ru/continent/2010/145/ku4.html
Tags: "КОНТИНЕНТ", 500 рассказов, Журнальный зал, журнал, рассказ, ссылка
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments