Елена Штурнева (elena_shturneva) wrote,
Елена Штурнева
elena_shturneva

Кристофер Мур "Кошачья карма"

ОТ АВТОРА
В 1987 году мне только предстояло выяснить, что у меня лучше получается писать не страшные рассказы, а смешные. Я рассылал ужастики по всем журналам подряд, и мне целыми пачками возвращались отказы. На многих было от руки накарябано: «Ваши истории для наших читателей слишком жуткие».
Я предпринял следующий шаг — начал посылать их только в мужские журналы: в справочнике «Писательский рынок» они объявляли, что принимают «ужастики». И снова — пачки отказов: «Вы пишете очень хорошо, но мы не печатаем короткую прозу, в которой нет по меньше мере трех наглядных изображений сцен секса». (К этому времени я уже заклеил такими отказами большую часть своего туалета.) Ага, сказал я себе. Так я напишу вам эротическую притчу. Из этих попыток и родилась «Кошачья карма». На самом деле, после того, как и этот рассказ никто не принял, весь наглядный секс оттуда я вырезал, чтобы историю можно было показывать друзьям, а они бы не считали меня безнадежным извращенцем. Поэтому перед вами — именно эта окончательная версия.
«Кошачью карму» я тоже считаю довольно сырым рассказом, но она представляет определенный период в становлении меня как писателя, поэтому я не стал ее редактировать. Вообще‑то я списал это извинение со сборников рассказов каких‑то других писателей, и оно мне кажется довольно правдоподобным и благородным. Не редактировал рассказ я не потому, что ленив. Кстати, если вы читали другие мои книги, то будете рассчитывать здесь на что‑нибудь смешное. Так вот — ничего смешного здесь нет.





Рыбак Чань был человеком бедным, но усердно работал всегда. Некоторые даже говорили, что чересчур усердно. По утрам первым выходил в море, а по вечерам последним приходил на рынок. Обычно он привозил больше рыбы, чем другие рыбаки, но торговец всегда платил ему меньше, утверждая, что рыба у Чаня не такая свежая — он же всегда приходит последним. Тем не менее, Чань терпел, привычек своих не менял, работал все дольше и усерднее, ибо верил, что если это не принесет ему пользы в нынешней жизни, то непременно принесет в следующей. Торговец рыбой же на этой его вере богател все больше и больше. Однако самую лучшую рыбу из каждого улова Чань забирал домой и делился со своей кошкой по имени Линь–Линь.
Если не считать этой черной кошки, Чань жил один. Каждый вечер он сидел у очага и ужинал вместе с Линь–Линь. Он всегда давал ей рыбью печень, чтобы шерстка у кошки была гладкой и блестела. А после ужина чинил сети: продевал грубую бечевку в большую деревянную иглу и латал прорехи, а Линь–Линь терлась о его ногу и мурлыкала. Когда же усталость брала свое, Чань на руках нес кошку на свой тюфяк. Спал он, уткнувшись лицом ей в мех, и дышал ее теплом до самого утра. Любил Чань свою черную кошку — самое мягкое в его жизни существо, единственное средство от холода открытого моря.
Каждое утро, за несколько часов до восхода Линь–Линь медленно и бережно будила Чаня, сквозь одеяло впиваясь коготками в его грудь. Чань поднимался и начинал ходить по дому — заваривал чай, готовил рисовые колобки себе на долгий день в море. А Линь–Линь бродила у его ног кругами, потягиваясь и потираясь шелковистой спинкой о его икры, чтобы не забыл накормить завтраком и ее. Перед уходом Чань наполнял одну миску рыбой, а другую — чистой водой, и оставлял их Линь–Линь. Клал он всегда слишком много и, вернувшись, часто обнаруживал, что рыба испортилась — но опасался класть меньше: вдруг ветер отнесет его далеко от берега, и Линь–Линь останется голодной.
Деревенские жители считали Чаня ненормальным. Котов не принято просто держать в доме — они должны ловить мышей и крыс, а питаться всяким мусором. Все ровесники Чаня давно женились — он же, глупец, любит только свою черную кошку. А кроме этого, рыбак не должен так долго работать, чтобы торговец ему меньше не платил. Чань — не просто сумасшедший, он еще и простофиля. Поэтому все очень удивились, когда Старый Квок, самый богатый рыбак в деревне, пришел к Чаню с предложением.
— Чань, я вижу, ты много и долго работаешь, а все плоды пожинает один жадный торговец. Но ты ни на что не жалуешься и всем доволен. И я видел, как ты ухаживаешь за своей кошкой. Я подумал: «У такого человека должна быть семья, чтобы он детей своих научил такой же нежности и покорности». У меня нет сыновей, Чань, и это — большое несчастье. Будь мне сыном. Моя старшая дочь уже на выданье, и я хочу, чтобы ты на ней женился. А в приданое получишь четыре моих рыбачьих лодки и всех, кто на них работает.
Чань согласился сразу же. Что бы там ни думали односельчане, простофилей он не был. Дочь Старого Квока Месонь красавицей была, каких мало: волосы длинные, глаза зеленые, а это большая редкость. Много ухажеров добивались ее руки, включая и самого торговца рыбой — он предлагал ее отцу больше всех, поскольку как никто обогатился бы, имей собственный флот из четырех лодок. И теперь этот Чань, нищеброд, получил себе и девчонку, и лодки Старого Квока. Вся деревня была потрясена, а рыботорговец пришел в ярость.
Свадьбу устроили дорогую. Один фейерверк стоил больше, чем Чань за год зарабатывал. Старый Квок лучился улыбкой всю церемонию. Наконец‑то у него есть сын. Рыботорговец всю свадьбу простоял в сторонке, покручивая длинный ус, да время от времени отгоняя маленькими ракетами детишек, что осмеливались подойти слишком близко. И вот, наконец, вся деревня с танцами проводила Чаня и его молодую жену к дверям его маленькой хижины и оставила их наедине.
Чань до этого ни разу не был с женщиной — он волновался, суетился, постоянно предлагал молодой жене чай, в общем, вел себя очень глупо. Пока он так лопотал, Линь–Линь забилась в угол, выгнула спину и шипела, стоило девушке подойти к ней ближе.
Мать Месонь много часов потратила на то, чтобы объяснить девушке, как ублажать мужа и ухаживать за ним, поэтому теперь молодая жена просто поднесла палец к губам Чаня, подвела поближе к очагу и медленно раздела его в неверных оранжевых бликах. Вот он стоял перед нею голый и испуганный, и натянутые мышцы его живота вздрагивали, пока она смотрел, как раздевается Месонь.
Одеянье ее было из тонкого зеленого шелка и обернуто вокруг тела десять раз. Она обходила Чаня вокруг, постепенно разворачивая ткань и то и дело задевая краем его ягодицы, живот или бедро. Когда опал девятый слой, Чань уже мог различить напротив огня контуры ее тела. Он потянулся было к ней, но Месонь легонько оттолкнула его руки.
— Муж мой, ты и так каждый день устаешь в своей лодке. Это моя работа, — сказала она и остановилась прямо перед ним. Последний слой зеленого шелка опустился на пол. Девушка была очень миниатюрна — талия тонкая, а грудь полная, и темно–коричневые соски смотрели вверх, точно их притягивало чудо. Волосы ее ниспадали почти до колен, и когда она повернулась перед мужниным взором, опахнули его так, что он понял: сей же момент он умрет, если она не позволит ему приблизиться и взять себя тут же, перед очагом.
Месонь обвила мужа руками, но двинуться пока не позволила. Головой она доставала ему только до груди, а потому покрыла поцелуями весь его живот до самого низу, ни на минуту не отрывая взгляда от его лица. В ее зеленых глазах играли оранжевые и красные отблески пламени.
Сдерживаться Чань уже не мог. Из его груди вырвался сдавленный стон. Он затрясся, а Месонь поднялась и прижала его к себе, пока он не успокоился. После чего подвела к тюфяку, уложила, а сама села на него сверху. Любовь их была медленной и мягкой, словно колыбельная, и когда они вместе достигли своей «маленькой смерти», уснули оба в ее сладкой влаге.
А снаружи Линь–Линь испустила долгий и пронзительный крик.
* * *
Чань проснулся — его лицо запуталось в волосах жены, он вдыхал ее темное тепло. За дверью царапалась Линь–Линь, и рыбак понял, что пора вставать. Хотя ему очень хотелось поспать с женой подольше, он подошел к двери и впустил кошку.
Чань уже начал готовить чай, когда ему на руку опустилась маленькая ладонь. Рядом стояла Месонь.
— Неправильно, что ты сам готовишь себе чай, муж мой, — сказала она. Потом взяла у него из рук чайник, поставила на огонь и подложила в очаг щепок.
Чань сидел и смотрел на нее, толком не зная, что ему делать. Линь–Линь терлась о его ногу, напоминая о завтраке. Он направился было за рыбой, но жена вновь остановила его.
— Но я должен покормить Линь–Линь, — сказал он.
— Я сама накормлю ее.
— Но ты ей не нравишься. Я сам всегда ее кормил.
— Она научиться меня любить, когда поймет, что мы с ней — сестры, и ты заботишься о нас обеих. — С этими словами Месонь взяла с тарелки кусок рыбы и протянула Линь–Линь, но та отпрянула, хоть и была голодна.
— Ну, все равно, — сказала Месонь. — Скоро она поймет, что я ей не враг.
Чаня сбила с толку такая перемена в распорядке жизни, поэтому он только сидел и качал головой, глядя, как жена готовит ему в дорогу рисовые колобки. Она сложила их ему в кошель, пожелала попутных ветров и хорошего улова и обняла на прощанье.
— О Линь–Линь не беспокойся, — сказал она, помахав рукой. — К концу дня мы станем большими друзьями.
Чань вышел хижины в промозглый рассвет, ощущая внутри такое тепло, какого никогда не чувствовал раньше. К его удивлению, тепло это не выветрилось за весь долгий день в холодном море. Вернувшись вечером домой, он увидел, что Линь–Линь свернулась калачиком на коленях у Месонь, тихо мурлычет и ест кусочек рыбы. Чань сел с ними ужинать, а после еды они с Месонь опять занялись любовью у очага. Линь–Линь же лежала рядышком и мурлыкала.
Впервые в жизни Чань был счастлив — так счастлив, что забыл сказать жене о том, что торговец рыбой в тот день заплатил ему вдвое меньше, чем обычно.
Шли недели, Чань, Месонь и Линь–Линь становились все ближе и ближе друг другу. Чань очень жалел, что столько времени приходится проводить вдали от семьи, поэтому в море он начал выходить все позже и позже, а возвращаться — раньше, вместе с другими рыбаками. Но торговец все равно платил ему меньше, чем остальным. Месонь просила его обратиться за помощью к ее отцу, но Чань был человеком гордым и постоянно отказывался. В конце концов, они решили, что каждый день, пока Чань в море, Месонь сама будет продавать его рыбу.
Теперь каждый день, только Чань уходил из дому, Месонь надевала на шест две корзины с рыбой и долгой дорогой отправлялась на рынок, где продавала мужнин улов женам торговцев и ремесленников.
А старый рыботорговец стоял посреди площади и раздумывал, наблюдая, как Месонь продает весь улов чуть ли не за половину его цены. Хотя почти всю его рыбу помощники развозили на тележках по далеким деревням, такого соперничества в самой рыбацкой деревне торговец потерпеть не мог. Он поклялся отомстить Чаню — тот был теперь его заклятым врагом. А когда мимо проходила Месонь, торговец приветливо улыбался ей и желал процветания.
И когда однажды вечером встречный ветер унес лодки рыбаков далеко от берега, старый торговец рыбой нанес свой удар.
Месонь вернулась с рынка домой рано, продав весь улов еще до полудня. А когда поднялась буря, она начала беспокоиться за мужа. Она просидела у огня с Линь–Линь на коленях до самого вечера и даже позже, и тут в дверь постучали. Она открыла — там стоял старый торговец рыбой и протягивал ей какой‑то сверток.
— Простите меня за столь поздний визит, — произнес он, — но поскольку ваш муж сегодня не вернулся, я подумал, что вам понадобится что‑нибудь на ужин. Мне хорошо известно, что самую лучшую рыбу Чань всегда приберегает для вас и вашей кошки. Я принес вам говядины, которую мои помощники выменяли на рыбу у крестьян в далеких деревнях. Окажите мне честь и примите от меня этот скромный дар.
Месонь не доверяла старому торговцу. До возвращения Чаня она могла бы обойтись и холодным рисом, однако Линь–Линь риса не ела, поэтому она с благодарностью приняла сверток ради кошки.
— Приятного аппетита, леди Чань, — ухмыльнувшись, сказал торговец. — И пусть ваш муж возвратится скорее. — С этими словами он ушел, а Месонь принялась готовить на огне мясо.
* * *
На следующее утро ветер сменился, Чань вернулся домой и обнаружил, что Месонь и Линь–Линь лежат мертвые перед погасшим очагом. Он упал на колени у тела своей молодой жены и зарыдал. Отец Месонь зашел к ним в хижину в конце дня и нашел его в слезах.
Месонь и кошка съели все мясо прежде, чем яд подействовал, поэтому все решили, что они отравились испорченной рыбой — ведь Чань не вернулся в тот вечер со свежим уловом. Соорудили огромный погребальный костер, и на него возложили Месонь, обяженную в лучшие шелка. На похороны собрались все селяне — потрясенные, они увидели, что рядом с телом девушки лежит тело черной кошки. Но никто не сказал ни слова — Чаню было больно и без того, чтобы над ним еще смеяться. А между собой его односельчане перешептывались: какие кошмарные жестокости, должно быть, совершил Чань в прежней жизни, что так наказан в этой.
После похорон Чань вернулся в свою опустевшую маленькую хижину и лег на тюфяк. Мысли о Месонь стискивали ему сердце, и он свернулся в комок боли и одиночества. Не осталось даже теплого мурлыканья кошки, чтобы утешить его. Сон никак не шел. Стоило ему закрыть глаза, как в голове возникал образ любимой жены или воспоминание о мягкой шерстке Линь–Линь. Есть Чань тоже не мог. Три дня пролежал он в такой муке на тюфяке, вставая только разжечь огонь да облегчиться. В конце концов, на третью ночь он заснул, и приснились ему сначала Месонь и Линь–Линь, потом — мягкий мех Линь–Линь, потом — любовное касание Месонь, а потом — все сразу. И приснилось ему, что он просыпается от того, что его лица касается чей‑то мягкий мех.
Огонь в очаге почти погас, но он различил, что рядом с его тюфяком кто‑то стоит. Женщина — однако не женщина. Всю ее покрывала черная мягкая шерсть, точно у Линь–Линь, но телом напоминала она Месонь. Женщина–кошка легла к Чаню на тюфяк, а он, хоть и подумав, что нужно бы испугаться, почувствовал себя с этим существом очень покойно и безопасно.
Она изогнула спину, прижавшись к нему мохнатой полной грудью. Чань повернулся и взял ее груди в ладони, перебирая теплый мех. Она перевернулась на живот и вытянулась, а он пробежал пальцами по ее спине. Когда она разогнула руки, Чань увидел, как блеснули когти — дюймов двух в длину и острые, точно кинжалы. Но он не встревожился. Он гладил ее пушистую спину, хвост, а тот вздрагивал от его прикосновений.
В отсветах умиравшего очага он видел, что глаза у существа — глубокие и зеленые, как у его жены Месонь. Только длинных волос не было. На голове торчали треугольные уши. Чань почесал женщину–кошку за ушами — так же когда‑то он ласкал Линь–Линь, — и та прижалась к нему всем телом, согревая его своим мехом. Потом она снова встала, подняла его, точно он был совсем маленьким ребенком, и поставила на колени. Затем опустилась на четвереньки, повернулась к нему спиной и задрала хвост, глядя на него через плечо зелеными глазами, в которых плясали отсветы угольков. Чань схватился руками за ее туловище, за эту шерсть и вошел в нее. Женщина–кошка протяжно взвыла от наслаждения. Он двигался, а она мурлыкала, и Чань ощутил, как сквозь все его тело пробегает глубокая дрожь и замирает где‑то в груди. Ее когти рвали тюфяк, она уже не могла сдержаться и вскрикнула пронзительно и высоко. В этот миг и Чань дал себе волю. Уснул он, уткнувшись лицом в мягкий мех ее груди.
* * *
Чань проснулся перед самой зарей и потряс головой, стараясь развеять остатки странного сна. Чудно — он больше не чувствовал той кошмарной скорби, что мучила его прежде. Возможно, сон стал его наградой за все труды, что совершил он в своей жизни. Женщина–кошка грела его, как Линь–Линь, и любила, как Месонь. Дивное и странное это дело, подумал он, но мне все равно не хватает жены и кошки. А потом он заметил, что шелковая свадебная подушка, на которой спали они с Месонь, вся изодрана в клочья. И снова восторг и ужас охватили его. Он решил выйти на лодке в море.
Когда он шел по просыпающейся деревне, его остановил один рыбак:
— Чань, ты слыхал? Нет, ты слыхал или нет?
— Что слыхал? — спросил Чань.
— Сегодня утром торговца рыбой нашли мертвым. Его разорвал на куски какой‑то зверь. Наверное, тигр.
— Карма, — только и вымолвил Чань, едва улыбнувшись. И вывел свою маленькую лодочку в море.
С того дня Чань рано утром снова выходил в море, а поздно вечером возвращался. Флот Старого Квока остался у него, и он разбогател, но продолжал работать так же усердно, как и прежде. Другую жену он брать себе не стал, и односельчане снова начали поговаривать о его странностях, ибо вовсе не казалось, что он одинок. И по–прежнему самую лучшую часть улова он уносил домой — столько рыбы, что хватило бы прокормить целую семью. Односельчане были уверены, что Чань завел себе новую кошку, а может, и несколько: каждую ночь из его хижины доносились протяжные кошачьи вопли. Люди останавливались и в изумлении прислушивались — иногда казалось, что это кричит женщина.
1987г.
Tags: 500 рассказов, американская, зарубежная литература, рассказ
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments