Елена Штурнева (elena_shturneva) wrote,
Елена Штурнева
elena_shturneva

Борис Буянов "Про Витю Тараканова"

Витя Тараканов был единственным ребенком в семье. То есть у него были папа и мама, а также бабушка. Жили они все вместе сначала в Бирюлеве, на окраине Москвы, а потом переехали на улицу Надежды Константиновны Крупской, поближе к центру и университету, так как мама Вити в нем преподавала. Папа в университете не преподавал, поэтому родители скоро развелись, продолжая жить в одной квартире, так как разъехаться не было возможности, а может быть, они и не хотели. Чтобы проживать как-нибудь все-таки раздельно, они перегородили одну комнату, из которой получилось две, правда, одна оказалась проходной. Исключительно справедливости ради они решили меняться комнатами – один месяц в проходной комнате жил папа, а другой – мама. Мебелью они решили каждый месяц не меняться, а считать себя как бы в командировке, на том и поладили, и получалось у них это разведенное проживание довольно-таки удачно, по крайней мере со стороны так выглядело.

В квартире было еще две комнаты, одну из которых занимала бабушка, а другую – Витя. Отдельная комната бабушке была нужна непременно, потому что она хотя уже и была пенсионеркой, но продолжала работать надомницей, то есть шила у себя в комнате меховые шляпы артистам известным и не очень известным, но в основном все-таки известным, коих тропа к бабушке не зарастала, видимо, хорошо бабушка шляпы шила, иначе этот факт не объяснить.

Вите тоже нужна была отдельная комната, поскольку к тому времени он уже вырос и учился в университете, правда не на том факультете, где преподавала его мать, а совсем на другом.

Витя носил фамилию матери, потому что фамилия эта была довольно-таки родовитой, от самой княжны Таракановой происходившая, а фамилия папы была нисколько не родовитой, а даже совсем наоборот. Фамилию отца Вити никто не знал, потому что ее Витя никому не говорил, вполне возможно из-за того, что он сам ее не знал, а может быть, по другой какой причине. Отчество свое он, правда, знал, но нигде не афишировал, считая его неказистым.

Маму и бабушку Витя любил, а отца ненавидел. Причем ненавидел исключительно из-за постоянной дискуссии о курице и котлетах. Отец Вити считал, что котлеты вкуснее курицы, потому что ими можно быстрее наесться, а курицей – нет. Витя же считал совсем наоборот, то есть курица для него была гораздо вкуснее котлет, но так как отца он в этом вопросе переспорить не мог, то стал его просто ненавидеть. Родовитые родственники Вити по материнской линии считали эту ненависть вполне справедливой, потому что тоже считали, что курица вкуснее котлет, а отнюдь не наоборот, но одобряли Витю чисто внутренне, в спор никогда не вмешиваясь, да и как они могли вмешаться, если ни они к Вите с отцом, ни отец с Витей к ним в гости не ходили и по телефону друг с другом не разговаривали.

Еще в квартире жила кошка, с которой у Вити было взаимное обожание. Со стороны Вити это обожание заключалось в том, что он кошку постоянно гладил, когда у него, естественно, была такая возможность. Обожание же со стороны кошки заключалось в том, что первую пойманную ночью мышь она никогда не ела, а, придушив, осторожно клала на подушку рядом со спящим Витей. Каждый раз, проснувшись и увидя рядом с собой на подушке дохлую мышь, Витя громко вскрикивал, так как мышей ужасно боялся, а дохлых – тем более. Для остальных членов семьи это громкое вскрикивание Вити было сигналом того, что Витя уже проснулся и можно подавать завтрак.

Однажды на книжном развале Витя купил штук пятьдесят книг на датском языке, которые сразу же поставил на книжную полку, мечтая когда-нибудь выучить датский язык и уехать в Данию, хотя бы из-за того, что в Дании можно жить без отчества и никого не волнует, неказистое оно или наоборот. Если бы ему удалось купить книги на норвежском языке, то он бы стал мечтать уехать в Норвегию, где, кстати, тоже без отчества можно жить, но так как книги на норвежском нигде не продавались или во всяком случае ему не попадались, то уехать в Норвегию он даже не начинал мечтать, потому что знал, что в данной ситуации это бесполезно.

Датский язык Витя выучить мечтал, но не учил. Это так часто бывает, когда мечтаешь что-нибудь сделать, но не делаешь, потому что мечтать значительно проще и приятнее, чем претворять мечты в жизнь. Бывает, конечно, наоборот, но это больше исключение, чем правило. А Витя, оказывается, исключением из правил не был, хоть и хотел.

Когда Витя закончил университет, он пошел работать, а родители его к тому времени вышли на пенсию. Каждый вечер они вместе с бабушкой и кошкой с нетерпением ждали Витю с работы, чтобы он им что-нибудь рассказал. Он же им рассказывать ничего не хотел, потому что рассказывать было в сущности не о чем, да и на работе он наговаривался вдосталь. Приходя с работы, он сразу же уединялся в своей комнате с книгами на датском языке. Через пять минут раздавался робкий стук, дверь открывалась и входила бабушка с тарелкой, налитой до краев щами зелеными. Их Витя любил, а так как бабушка об этом знала, то она их ему каждый день и готовила. Поев щей зеленых, Витя слегка добрел, но все равно ничего бабушке не рассказывал, и она, пару раз повздыхав, удалялась из его комнаты в свою, где на стенах висели большие портреты ее родовитых предков, которых Витя никогда не видел, но кое-что иногда про них слышал. Некоторые из них погибли в гражданскую войну, поскольку воевали в основном на стороне белых. Тут Витя немного злорадствовал, так как считал, что воевать надо было исключительно на стороне красных, тогда, может быть, они бы в гражданскую и не погибли, а погибли бы гораздо позже. В том, что они рано или поздно бы погибли, Витя не сомневался, поскольку считал себя фаталистом, да в сущности и был таковым.

Наибольшим почетом в сознании Вити пользовалась его прабабушка, владевшая во времена царизма в Москве целой улицей, то есть не улицей, конечно, а всеми домами, которые на ней были. Конечно, это была не улица Горького, хотя бы потому, что тогда этой улицы еще не было, нет, конечно, улица была, только называлась не улицей Горького, а Тверской, но и Тверской она не владела, потому что это было бы, по словам Вити, слишком круто. Так вот, владела она зданиями на этой улице, а потом, когда царизм кончился и настали новые времена, то ее уплотнили, то есть, сказав ей, что это все теперь не ее, разрешили ей жить в одной из комнат одного из ее бывших домов, за которую она должна была платить государству квартплату, поскольку и эта комната уже была не ее, а отошла государству – государство ей эту комнату сдавало и требовало за ее сдачу денег. Так и жила она в этой комнате без всякой надежды на будущее, потому что в будущем ей ничего не обещали. По словам же Вити со слов его бабушки, эту ситуацию прабабушка воспринимала вполне спокойно и даже радовалась, считая, что теперь есть где жить всем, хотя как-то странно получается: выходит, что когда она владела домами на одной из улиц Москвы, то в них никто не жил, что ли, а может, и жил кто, но не все, в смысле, не столько народу, как потом (видимо, потому столько народу у нее не жило, что она не мыслила государственно, а вот когда государство стало владеть всеми домами, то оно, государство, стало мыслить вполне государственно, для этого-то государство и существует, чтобы государственно мыслить).

Историю про свою родовитую прабабушку Витя рассказывал всем, причем с превеликим удовольствием, отлично зная, что никто ничем подобным похвастаться не может.

Работать Вите не нравилось, потому что приходилось рано вставать, а он любил поспать, поэтому в выходные дни он спал до обеда, а то и до после обеда. В это время и родители, и бабушка ходили по квартире исключительно на цыпочках и общались между собой исключительно жестами.

Жить с родителями и с бабушкой в одной квартире Вите тоже не нравилось, несмотря на то, что в квартире был мусоропровод и мусор выносить было не надо. А не нравилось ему жить с ними потому, что они всегда были дома, когда бы он ни приходил, и это его очень раздражало. Но поскольку Витя был молчалив, то он свое раздражение никому не показывал, а держал все в себе, что ему не очень нравилось, поэтому он по возможности разряжался выпивкой с кем-нибудь.

Этим кем-нибудь был, как правило, поэт Макаронов, с которым Витя познакомился во время учебы в университете. Макаронов в то время учился в библиотечном институте, а познакомились они на свадьбе троюродного брата Макаронова, бывшего в то время однокурсником Вити. Свадьба проходила в подмосковных Подлипках, откуда была невеста, сначала в местном ресторане, а потом в чьей-то двухкомнатной квартире без мусоропровода, о чем Витя очень сокрушался и недоумевал, как так, дескать, могут люди жить. Макаронов по этому поводу не недоумевал, потому что сам жил в подобной двухкомнатной квартире вместе с родителями и сестрой в подмосковных Химках.

Когда все наконец утихомирились, Витя с Макароновым уединились в кухне – Витя, естественно, недоумевая, а Макаронов, естественно, нет. Макаронов уже был тогда начинающим поэтом, поэтому ему всегда нужна была публика, чтобы он ей мог прочитать свои стихи, а Вите уже тогда нужна была интеллектуальная компания, поскольку своих родителей и бабушку он интеллектуалами не считал.

С Макароновым было интересно – он читал свои стихи, а Витя его стихи слушал. Макаронов мог читать стихи бесконечно, а Витя мог их бесконечно слушать. Макаронов писал исключительно верлибры, то есть стихи, которые и стихами-то трудно назвать, но почему-то называют. Читал он стихи хорошо: про вытянутые в больницах лица, как на портретах Модильяни, про телефон, по которому можно позвонить в Неаполь или в Магадан, про Петра Первого, который не успел прорубить в Европу дверь, про собачку, которая хочет повеситься, но не умеет... Особенно Вите нравилось про эмигранта, который “водку пьет взахлеб и напряженно морщит лоб”. Иногда ему казалось, что встречается он с Макароновым исключительно из-за этого стихотворения.

Постепенно Макаронов стал считать себя поэтом-минималистом, стихи его становились все короче и короче, появились публикации. В принципе, Макаронов стремился к написанию настолько коротких стихов, чтобы они состояли из пустоты. Но этого достичь ему никак не удавалось. Самое короткое было: “так-то оно так, так как-то”, а дальше никак не шло. По этому поводу Макаронов очень мучился, частенько они с Витей обсуждали эту насущную проблему за очередной рюмкой, запершись в комнате с книгами на датском языке, поскольку жилищные условия у Макаронова оставались прежними и уединиться у него было негде. Родители Вити и бабушка с пониманием относились к творческому процессу, периодически внося в комнату Вити различные закуски. И Макаронов, и Витя принимали это внимание как должное, так как в такие моменты считали себя творцом и критиком.

С какого-то момента неудачу минимизировать стихи до пустоты Макаронов стал связывать с тем, что есть, оказывается, еще один поэт Макаронов, в этом-то, видимо, все и дело. Тогда Макаронов решил взять себе псевдоним, чтобы его не путали с тезкой, и присоединил к фамилии отца, на которой он, в отличие от Вити числился, фамилию матери. А так как фамилия матери была Краткова, то и стал он Макароновым-Кратковым, известным впоследствии поэтом (супер)-минималистом. (А может быть, Кратковым он стал потому, что писал кратко, а про фамилию матери просто наврал – поди, там, проверь...) Но и даже после этого минимизировать свою поэзию до пустоты ему так и не удалось. Легче, видимо, перпетуум-мобиле изобрести.

А Витя все слушал и слушал... А затем наступал момент, без которого никогда не обходилось: на посошок, и, давай-ка, Макароныч, про эмигранта... И вот опять про водку взахлеб и про лоб напряженный... Без этого не расходились.

Водку Витя не любил, но пил, чтобы повеселеть и посмелее быть, а то без водки жизнь какая-то серая была и скучная, а с водкой – наоборот, пестрая и веселая. А не любил Витя водку потому, что она была горькая и противная.

А без водки – что? Без водки он даже стеснялся позвонить известной правозащитнице Калерии Старопалисадской, с которой он где-то случайно познакомился. А с водкой – звонил, и они часами могли очень мило беседовать: Старопалисадская отвлекалась на время от насущных правозащитных забот, а Витя просто млел от сопричастности к происходящей на его глазах истории. Говорили они, как правило, о том о сем, а именно: ни о чем, то есть о быте.

Конец их отношениям положил Макаронов-Кратков, серьезно приревновав Витю к Старопалисадской. Улучшив момент, когда Витя отлучился в туалет, он позвонил Старопалисадской, сказал, что он известный поэт Макаронов-Кратков и по совместительству лучший друг самого Виктора Тараканова, а посему убедительно просит известную правозащитницу больше Виктора ни под каким соусом не домогаться, поскольку другие претендентки имеются, может быть, не такие уж известные, но зато и не такие уж в возрасте и что ей должно быть наверняка стыдно примазываться к благородному древу Таракановых. Все это было высказано Макароновым-Кратковым с обильным применением нецензурных выражений, на что Калерия только что и успела спросить, не хулиган ли звонящий, и, получив утвердительный ответ от разбушевавшегося поэта, повесила трубку. Макаронов-Кратков, разумеется, вернувшемуся из туалета Вите ничего не сказал, а на последующие звонки Вити Старопалисадская хоть и реагировала, но общаться категорически отказывалась, ссылаясь на безмерную занятость, так что ничего больше Вите не оставалось, чем общаться исключительно с Макароновым-Кратковым, каждый раз получая в награду за общение стихи про водку и про напряженный лоб эмигранта.

После окончания библиотечного института Макаронов нигде не работал, то есть он пытался где-нибудь работать, но у него никак не получалось, потому что он любил писать верлибры, а это никак с работой не совмещалось. Некоторые его верлибры где-нибудь печатали, но денег за них не платили. Чтобы как-то свести концы с концами, он ходил по друзьям и знакомым, читал им свои стихи, они его поили-кормили и иногда даже спать укладывали. А так как из друзей и знакомых у него был один лишь Витя, то Макаронов ходил читать стихи ему. Иногда в качестве слушателя стихов Макаронова к Вите присоединялась бабушка. Слушала стихи она очень внимательно, а однажды спросила молодых людей (хотя ей этого делать абсолютно не следовало), знают ли они, кто написал строки “Умом Россию не понять, аршином общим не измерить: у ней особенная стать – в Россию можно только верить”? Молодые люди ни этих стихов, ни тем более автора не знали, потому что в школе они этого не проходили, да и не верлибры это вовсе, а если не верлибры, то чего же их и знать-то... Таков приблизительно был ответ бабушке, несмотря на то что она отнюдь не была Чемберленом. Бабушка задумалась. Тогда Витя, разъярившись, спросил с ехидцей, а знает ли она, бабулечка, состав группы “Битлз”, а если не знает, то пусть не строит из себя интеллектуалку, а поскорее убирается из его комнаты, и, не дав бабушке опомниться, тут же быстро перечислил: Джон Леннон, Пол Маккартни, Джордж Харрисон и Ринго Старр. Бабушка этих имен не знала, поэтому быстренько ретировалась и больше для участия в интеллектуальных беседах в комнату внука не заходила.

А потом Макаронову скитаться надоело, и он решил жениться. Сначала он решил жениться на Хайке из ГДР, с которой где-то познакомился и сразу в нее влюбился, но она этого не поняла, поскольку не владела русским, а он не владел немецким. Несмотря на это, Макаронов методично и целенаправленно посылал ей в ГДР свои верлибры в авторском исполнении на кассетах, но так как никакой реакции от Хайке из ГДР никогда не следовало, то жениться на ней Макаронов передумал и женился на Стелле из Нижнего Новгорода. Стелла была поэтесса и жила одна с маленькой дочерью. Переехав к Макаронову в Москву, Стелла сразу начала где-то работать, потому что надо было чем-то кормить и Макаронова, и маленькую дочь. Стихи писать при этом она совершенно забросила, потому что верлибры на дух не переносила, а в присутствии Макаронова ничего другого писать было невозможно. Макаронова она кормила при одном условии – чем меньше стих, тем меньше еды. Так что пришлось Макаронову от своего намерения довести поэзию до пустоты отступить, временно, естественно, как он считал. И начал Макаронов постепенно увеличивать объемы, наполняя каждую строчку буквами от начала до конца, незаметно и к удивлению для самого себя переходя к поэмам и даже эпосу. В результате его совсем перестали печатать, так как никакой бумаги на него было уже не напастись.

Тогда Макаронов загоревал, пришел к Вите и прочитал ему минималистское: “Будильник, будильник, сколько мне еще жить?” Вите понравилось, и они выпили. Потом они выпили еще, а затем Макаронов прочитал традиционно про эмигранта с напряженным лбом. После этого выпили еще и Макаронов лег спать. Что с ним стало потом, никто толком не знает.
Продолжение: http://magazines.russ.ru/bereg/2013/39/b5-pr.html
«Новый Берег» 2013, №39
Tags: "Новый берег", 500 рассказов, Журнальный зал, журнал, рассказ, современная русская проза
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments