Елена Штурнева (elena_shturneva) wrote,
Елена Штурнева
elena_shturneva

Ирина БОГАТЫРЕВА "Домой"

Она вышла чуть свет и была на трассе как раз вовремя, чтобы поймать волну. Первый участок прошла легко, на одной машине, но дальше дорога дала сбой – как раз на повороте с основной трассы на боковушку, ведущую к деревне. Здесь Вера надеялась сесть на автобус из райцентра, но опоздала: она только спрыгнула с грузовика, метрах в ста пятидесяти от поворота, а автобус, поглотив единственного пассажира, уже отъезжал по разбитой дороге. Бежать не имело смысла. К своему удивлению, пассажира Вера узнала: еще километрах в пяти от города, только отъехав, заметила этого долговязого парня с легким городским рюкзаком, он тоже стоял и голосовал. Почему-то возникло тревожное чувство, что едет он туда же, куда и она. Но постаралась это чувство прогнать: впереди еще три деревни, он мог направляться в любую, да и какое ей вообще дело? Хорошо, что кому-то повезло, решила Вера и отправилась в кафе, стоящее у поворота: следующий автобус часа через три, а машины по этой дороге ходят так редко, что она ничего не пропустит, если позавтракает стаканом кофе.

Утро было свежее, из канав только-только расходился осенний туман. Дышалось легко до головокружения. Придорожный лесок уже зажигался алым и желтым листом, уже был прозрачен на просвет. Яркие, тяжелые, висли гроздья рябины возле перекрашенного железнодорожного вагончика, приспособленного под кафешку. У обочины стояли одинокий «американер», длинноносый, лупоглазый, и грузовая газелюшка.

На Веру никто внимания не обратил, она купила кофе и села в уголочке. Кроме двух водителей и хозяйки в кафе сидел еще бомж, старик, высокий и громоздкий, но какой-то неуклюжий, видно, давно растерявший всю свою силу, он горбился и словно скрипел весь. Он был в коричневом женском пальто, тяжелом от грязи и не застегивавшемся на нем, обут в страшные обноски, ноги его раздулись и, верно, плохо ему служили. Но он не казался безвозвратно запущен, и глаза его на почерневшем лице светились ясным, спокойным светом, в них еще читалось чувство собственного достоинства, а главное – какая-то мягкость. От этого выражения становилось тепло на сердце, оно притягивало к нему.

– Дальше-то, отец, куда? – гремел водитель «американера», который, похоже, его и подвез. Он кормил старика яичницей.

– Недолго уже: вот за поворот – и дома, – отвечал старик. Голос его звучал ясно, хотя очень тихо, как будто устало.

– Неужто пешком пойдешь? Погоди, поедет кто, посадим тебя, – уговаривал водитель.

– Да тут чего уж идти-то. Я вон сколько прошел. А сейчас – одно удовольство: домой возвращаюсь, вот он уже, дом-от, все в округе родно.

Вера вздрогнула: в его говоре сквознуло такое хорошо знакомое ей оканье и раскатистые интонации, эти старые краткие прилагательные, с какими говорили в деревне, куда она сама ехала. Она получше вгляделась в старика.

– Издалека идешь, дед? – спросил водитель «газели» из-за соседнего столика. Он тоже внимательно слушал их разговор.

– Говорит, из Читы, – ответил за него водитель «американера».

– Так уж прямо из Читы? – усомнился второй. – Это ж никак шесть тысяч километров. А чего в Чите делал?

– Жил, – пожал плечами старик. – Служил. Лет сорок, пожалуй, прожил.

– Военный, что ли?

– Был военный, – улыбнулся дед.

– А бомжевать-то с чего начал? Пил? – спросил водитель «американера».

– Вроде и не пил, – пожал плечами дед. – Другие сильнее пьют. Жена все…

– Под забором ночевать-то несладко? – спросил водитель «газели» с такой резкостью и злым, надорванным любопытством, с каким спрашивают о страданиях неизбежных и всем предначертанных.

– Дак-от хорошего мало, – согласился старик. – Только я недолго терпел. Лет пять. А потом мужики сказали, они телевизор видали: тебя сестра, мол, ищет. Есть, значит, еще, кто меня помнит. Так-ить помирать пока нельзя. Сестра у меня здесь-от живет. Отсюда мы. Я и пошел. Помирать, знать, дома надо. Взял и пошел.

– И давно идешь, дед? – спросил водитель «газели».

– Без малого два года. Октябрем вышел.

– И все пешком? А зимой как?

– Не все пешком. Где люди помогут. А больше пешком, да. А зимой что? Зимой-от тоже… Мне стоять на месте уже нельзя. Я где остановлюсь, там умру. А мне домой надо. Все когда-то домой должны, вот и я…

Водители снова стали уговаривать его не ходить пешком, подождать машину или автобус, сулили денег на проезд, но Вера уже не слушала и вышла. Что-то тревожное, больное разбудил у нее в душе старик. Это слепое, инстинктивное стремление домой, то чувство, с каким, говорят, находят дорогу потерявшиеся кошки, обожгло ее оттого, верно, что сама не знала, не была уверена твердо, где ее собственное «домой». Вроде бы и там, куда ехала сейчас, а может, и нет, может, это только обман: ничего родного там у нее не оставалось, ни одного человека, к кому действительно хотелось бы вернуться, одна лишь память о детстве, когда живы были и мать, и дед.

Решив не дожидаться автобуса и попытать свое дорожное счастье, Вера встала за поворотом и начала голосовать.



Немец вошел в деревню рано, на улице еще держалась обморочная утренняя стынь. День занимался солнечный, обещал быть теплым, но воздух был холоден и по-осеннему влажен. Улицы пусты, ни одной живой души не обреталось между домами – все словно вымерли. Вывернув с дороги, немец остановился, окинув взглядом тихую улицу, мельком глянул на карточку, извлеченную из нагрудного кармана, потом убрал ее обратно, поправил на плече полупустой рюкзачишко и уверенным шагом направился вперед, словно бы знал, куда шел.

Дом, который он приметил от поворота, и правда выделялся. Стоял он на холме, в дали улицы, а рядом с ним росла старая, почерневшая уже у корня, размашистая береза с тремя стволами. Их раскинуло на все стороны, как будто дерево, росшее на пустыре, стремилось укрыть собой как можно больше пространства. Дом был построен из красного кирпича. Под крышей было слуховое окошко, под застрехой шел красивый резной деревянный узор, с крыши свисало деревянное полотенце с солнечной прорезью, когда-то, видно, синее, теперь облупившееся и треснувшее посередине.

Все эти детали открывались немцу постепенно, по мере приближения к дому, и заставляли ускорять шаг, убеждая, что идет он правильно и ошибки быть не может. Сильное волнение стало сжимать его изнутри. Чтобы успокоиться, он задышал глубже, заставил себя остановиться и даже закрыл глаза. Но, когда открыл, дом еще больше показался ему знакомым. Он уже почти был уверен, что видел его, знал его очень хорошо, что-то глубоко в нем узнавало и дом, и березу, и вид с холма на дальний лес, и ныряющую в него разбитую дорогу, такую же разбитую, как лет восемьдесят тому назад.

Успокоив, наконец, себя мыслью, что все делает правильно, что именно так все и должно быть, он пошел дальше уверенной походкой и только перед самым домом остановился: с левого бока было пристроено высокое синее крыльцо, которого он не узнавал. Он так и подумал, что не узнает его, и тут же внутренне сжался от этой мысли: в этом было что-то страшное, ведь он знал, что впервые попал сюда, однако что-то глубоко внутри чувствовало себя иначе – оно чувствовало себя так, будто возвращается домой.

Переборов это, немец поднялся по ступенькам и нажал черную кнопку звонка. Где-то в глубине дома дважды курлыкнуло, но других звуков не раздалось. Подождав и прислушавшись, позвонил опять. На сей раз курлыканье было коротким, в доме послышалось слабое движение, но быстро стихло. Немец выждал дольше и потянулся к звонку снова, как вдруг заметил, что дернулся угол занавески на окошке у крыльца. Он замер, всматриваясь за прозрачный тюль, как вдруг из-за него выглянула женщина с сердитым лицом и стала махать руками, прогоняя его. Немец растерянно улыбнулся и попытался заговорить, но женщина замахала сильнее и закричала:

– Ничего нам не надо! Слышите, ничего я не куплю! Уходите!

– Я Паульс! Альбин Паульс! Вы слышите меня? – заговорил немец по-русски с сильным акцентом.

– Мне дела нет, откуда вы, – не уступала женщина. – И писульки все ваши мне не надо! – крикнула она громче, заметив, что незнакомец полез в нагрудный карман словно за документами. – Это на любом рынке купить можно. Уходите! А то собаку спущу!

Предупреждение подействовало: немец дрогнул и отступил. Прикинул, где может прятаться собака, если перед домом нет ни двора, ни забора и голоса до сих пор она не подавала, однако решил не рисковать, под победным взглядом женщины спустился с крыльца, зашел за угол дома и там остановился. Он не собирался уходить, но не хотел и вызывать конфликтов. Постояв и подумав с полминуты, он снял со спины рюкзак, достал блокнот и ручку, присел на корточки, быстро написал на чистом листе два слова, потом поднялся и решительно пошел к дому. Однако не успел он позвонить, как занавеска дернулась, показалась все та же женщина и набрала уже было воздуха, чтобы начать его гнать. Он быстро поднес к стеклу раскрытый блокнот. «Алекс Горев» – неверной кириллицей, словно тоже с акцентом, было написано там. Женщина выпустила воздух, задернула занавеску и скоро отпирала дверь.

– Вам чего? – спросила, недоверчиво вглядываясь в немца.
Продолжение: http://magazines.russ.ru/october/2013/2/bo7-pr.html

«Октябрь» 2013, №2
Tags: "Октябрь", 500 рассказов, журнал, рассказ, современная русская проза
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments