Елена Штурнева (elena_shturneva) wrote,
Елена Штурнева
elena_shturneva

Константин Аникин "Концерт"

Глядя исподлобья, Степанов читал: “Сегодня в честь 650-летия города Пятихолминска состоится концерт известного в прошлом музыканта, певца и композитора Пола Маккартни…” Афиша на стенде ДК имени Гагарина была реальной, он стоял так близко, что мог коснуться пальцами бумаги, но, очевидно, противоречила здравому смыслу. Разве может быть?.. Нет. Совершенно точно — нет.

Из темных внутренностей ДК выступил Гагарин и остановился на крыльце. Он стоял по-военному прямо, попирая подошвами шнурки. Гагарин улыбнулся подслеповато, но мило, закрывая ладонями глаза, не привыкшие к свету солнца. Звезды вакуума светят не так ярко. Одной рукой он продолжает прикрывать глаза, а другой широко машет в воздухе и кричит: “Поехали! Поехали!” Здание содрогается, под фундаментом вспыхивает божественный огонь, и ДК с ревом взлетает, устремляясь вверх, отстреливая на соответствующих высотах большие, крашенные белым колонны. В вечерних новостях объявят о первом выводе Дома культуры на околоземную орбиту. Пускай космонавты и астронавты любых стран посещают наш ДК. Они будут оставлять скафандры в гардеробе и бесплатно вволю играть на стареньком бильярде битыми шарами, брать книги в библиотеке, знаменитую русскую классику. А в буфете…

Он оборвал видение и несколько минут разглядывал, успокаиваясь, трещины в асфальте между носками своих ботинок. Степанов пытался понять, почему его так взволновала, почти наизнанку вывернула глупая афиша. Фантастическая афиша. Невозможная афиша. Потом он резко, не думая о сохранности одежды, сунул руки в карманы пиджака, проглотил слюну и снова посмотрел на афишу. “Сегодня в честь 650-летия города Пятихолминска… — разноцветные гуашевые буквы неровными рядами пересекали лист второсортного ватмана — …состоится концерт известного в прошлом музыканта, певца и композитора Пола Маккартни (Великобритания). Начало в 18.00. Вход свободный”. Внизу афиши, на оставшемся от надписи месте, клубный художник изобразил оранжевую гитару с двумя толстыми зелеными струнами.

Темный вестибюль пыталась осветить лишь одна лампочка, торчавшая на высоте второго этажа. Вахтерша в черном халате сидела в кресле в углу и была почти невидима. Степанов пару минут осторожно передвигался в темноте, вытянув вперед руки, пока не обнаружил ее. Он увидел, что старуха жует кусок хлеба. Она мелко двигала губами, и крошки сыпались ей на грудь и колени. Степанов спросил, сознавая наивность своей надежды:

— Простите, а кто сегодня выступает?

Старуха молчала, доедая хлеб, и, только дожевав, ответила:

— Англичанин выступает. Зовут Полом. Или потолком. — Старуха игриво хихикнула. — Фамилию не помню. Афишу вон читай, если интересно!

Она достала из кармана еще один кусок хлеба, откусила почти треть, по-собачьи дернув челюстью, и стала жевать, нагло глядя мимо Степанова. Он не обратил внимания на такое отсутствие уважения. Старуха казалась неодушевленным элементом ДК, чем-то вроде автоответчика. Сейчас он был уверен, что старуху невозможно отделить от кресла, а кресло — от пола. Это монолит. Он пробормотал что-то и быстро вышел, почти сразу найдя дверь. Концерт начнется через четыре часа.

На пути домой он вспомнил, что обеденный перерыв давно закончился. Необходимость вернуться на работу показалась ему нелепой. Это даже смешно! Дальнейшее развитие отношений с начальством его не заботило. Черт с ними! Плевать!

Дома Степанов сразу начал готовиться к концерту. Он достал из шкафа завернутый в целлофан боевой костюм, в котором он два-три десятка лет назад выглядел как рок-н-ролльный бог местного значения. Туфли на “манной каше” тогда носили все. Нет, его туфли были другими. Цвета египетских апельсинов, с “чуждым советской молодежи” каблуком. Узкие черные брюки. Название ткани он позорно не помнил. Размер ноги у него не изменился, но вот брюки… Придется отказаться от глубоких вдохов.

Синий широкоплечий пиджак в мелкую золотую сетку. Потрясающий пиджак. Отдельно лежал галстук, поражавший когда-то всех масштабом (не длиной и шириной, а именно масштабом) и роскошеством. Пространство галстука опоясывала великая китайская стена. Имелись также гибкие драконы, выдыхающие пламя; тигры в зарослях бамбука и карпы, борющиеся с золотыми волнами Хуанхэ. Степанов аккуратно разложил галстук под настольной лампой и включил ее — галстук будет светиться в темноте.

Он вышел из дома без десяти шесть. Почему-то не возникло даже мысли о том, что можно, как в молодости, гордо вышагивать посередине улицы. Он передвигался дворами, прижимался к стенам домов и перебегал открытые пространства быстрым, семенящим шагом — брюки не позволяли шагать широко. Он прятался от любого прохожего. Не думал, почему он ведет себя именно так. Его вели инстинкты.

Добравшись до сквера, окружавшего ДК с трех сторон, он остановился, прижался спиной к стволу дерева. Тишина. Не слышно шума рвущейся на концерт толпы, звона бьющегося стекла и милицейских сирен. Никаких признаков большого мероприятия и народного ликования.

Он подобрался к зданию сбоку, почти бесшумно топая проклятыми каблуками. Осторожно высунув голову из-за угла и оглядев пространство одним глазом, Степанов не увидел никого. Площадь перед культурным дворцом была пуста.

— Дурацкий идиот! — громко сказал Степанов после секундных умозаключений. Уверенно выйдя на середину площади, он разглядел вдалеке несколько силуэтов, потом гневно обратил лицо к ДК, обители насмешливых кретинов, и увидел индуса. Индус сидел на ступенях, скрестив босые ноги. В его чужеземном одеянии преобладали синий и оранжевый. Индус тренькал на ситаре, иногда потряхивая от удовольствия длинными курчавыми волосами, и улыбался блаженно, почти как Гагарин.

Засмотревшись на иностранца, Степанов не сразу заметил, что на крыльце присутствуют еще два человека. Они сидели на корточках в тени через три колонны от индуса. Один из них энергично жестикулировал, подзывая Степанова подойти поближе.

“…Чен сидел у окна с гитарой, блестел леннонскими очками и беспорядочно терзал воздух аккордами. Ринго, по грудь скрытый барабанами, вертел в руках палочки и, наклонясь вперед, старался перекричать гитару Чена: “Ты пойми, Стэп, без вокалиста нельзя. Горланить мы все умеем, но это, чувак, совсем не то. Ты только послушай…”

— Ты только посмотри, — сказал пятидесятилетний мужчина, за последние тридцать лет превратившийся из Ринго в Салина Вадима Евгеньевича. Он поднялся, поморщившись от хруста в коленях, и протянул Степанову руку:

— Здорово, Стэп, чувак, здорово!

Чен остался сидеть на корточках и молча скалился, изображая вялую азиатскую радость.

Скоро они сидели в центре зрительного зала, на двенадцатом ряду фанерных стульев. На сцене человечек в черном халате устанавливал микрофон и поправлял мигалки допотопной цветомузыки. Кроме них в зале был еще индус, который занял ситаром и цветастым балахоном половину последнего ряда. Степанов злился. Его раздражал полированный желтый профиль Чена справа и бесило возбужденное бормотание Салина слева. Разряженный йог сзади тоже действовал на нервы. “Из какой он касты?” — подумал Степанов. Он хотел перевести всю злость на индуса, потому что два его старых приятеля сидели рядом.

Пара старых козлов, напяливших на дряблые тела одежды молодости. Ему было стыдно, что он так похож на них, стыдно своей веры в концерт. “Вот сейчас из-за кулис выйдет большой хор мальчиков и девочек, — думал он. — Появится их учитель музыки в красном берете и громко объявит: “Начинаем благотворительный концерт для клоунов-пенсионеров, индусов и спившихся стиляг…”

Из-за кулис вышел Маккартни. В одной руке он нес стул, в другой — гитару. Он тихо поставил стул у микрофона, сел и улыбнулся в зал. Потом старина Пол занялся настройкой инструмента, не обращая больше внимания на своих четырех зрителей. Стэп никак не мог завершить ответную улыбку. “Все здесь улыбаются. Пускай ДК будет имени Улыбки Гагарина. Как детский сад”. Чен замер, похожий на очкастого корейского божка. Ринго тихо отбивал ритм ладонями по коленям и благоговейно шептал какую-то чушь. Индус перестал существовать, отодвинулся вместе с последним рядом на окраины Дели. Чувак в халате продолжал возиться с никому не нужной аппаратурой.

На сцену выбежали два молодых человека, коротко стриженных и одетых в фиолетовые костюмы. Они быстро выгнали техника и недоверчиво уставились на Маккартни. Посовещавшись, фиолетовые парни принесли небольшую трибуну с плохо закрашенным гербом Советского Союза. Они встали, подпирая трибуну боками, как атланты-переростки, и сразу из-за кулис появился хозяин, господин мэр города Пятихолминска. Господин мэр, в прошлом одноклассник и идейный соратник троих в двенадцатом ряду. Он даже пытался играть в их группе, но уже не помнил об этом. Они забыли его ничуть не меньше. Время и должность легко подавили их взаимные воспоминания.

Мэр втиснул брюхо в узкую трибуну, достал из пиджака сложенную вчетверо бумагу, развернул ее и начал:

— Уважаемый мсье Маккартни, — в школе мэр изучал французский, — дорогие граждане Пятихолминска! — Он оглядел зал, тяжело ворочая белками, и нельзя было понять, заметил он столь малое присутствие зрителей или нет.

Мэр снова открыл рот и заговорил, постепенно, ряд за рядом, заполняя зал бумажными словами, никогда ничего не значившими ни для него самого, ни для одной из его многочисленных аудиторий. Почти не глядя в бумажку, он расставлял в привычном порядке имена существительные, имена прилагательные и союзы, изредка разбавляя их наречиями, причастиями и другим хламом, делая особый акцент на именах собственных.

Тихое приличие зрителей ему очень нравилось. На излете обобщающего жеста рукой мэр увидел рядом пожилого мужчину на стуле и услышал позади своего голоса мотив, который тот наигрывал на гитаре.

— За текущий год, — продолжил мэр и вдруг запел: — Преступность в го-ро-де снизилась в два ра-за. — Мэр горланил на мотив бесшабашной “Ob-la-di, ob-la-da”. — Это очень хо-ро-шо!

Выступление превратилось в дрянной опереточный фарс. Мэр выпевал из себя годовой отчет на мелодии “Белого альбома” и “Клуба одиноких сердец сержанта Пеппера”. Он даже пытался танцевать, но трибуна не позволяла должным образом вилять бедрами. Фиолетовые парни снова посовещались, подхватили мэра, не вынимая его из трибуны, и понесли за кулисы. В горизонтальном положении мэр продолжал петь:

— Несмотря на нехватку сре-е-дств! Пам-пам-пара-рам! Очередной про-рыв!

В переводе на английский это означало: “All we need is love. // Love is all we need”.

На сцене и в зале не осталось посторонних. И тогда Маккартни пододвинул ближе микрофон и запел. Тихую песню о вчерашнем дне. А может, о красивой стюардессе. Или о своем храбром сердце, совсем уже не тихую и не битловскую. “Love, love me do…” Бог оказался грустным мужчиной на пороге шестидесяти. И если ты застрял во вчерашнем дне, во что тебе еще верить? “She love you e-e-e!”

Как много было любви. Как хорошо звучала музыка на сломанных ключицах и воспалившихся селезенках. “It`s bean a Hard Day`s Night…” Это была ранняя старость после неудачной жизни. Lady Madonna, она меня бросила. Она не понимала песен о любви на чужом языке. “Нельзя быть таким, как ты, слышишь! Нормальной женщине нужен мужчина, а не задумчивый урод с гитарой!” Она ушла и незаметно забылась.

С годами все близкие люди сосредоточились в старых плакатах на стене. По ящикам письменного стола рассована коллекция неиспользованных возможностей. Смешно надеяться в пятьдесят лет… Но разве вы не слышали о старых инструментах, которые всегда валяются в оркестровой яме? Эй, кто там in the sky with diamonds?!

Барабан на коленях Ринго, и он бьет кулаками по пыльной мембране. Стэп и Чен наяривают на обломках электрогитар, рискуя повторить судьбу мамаши танцора диско. Маккартни смеется. “I`m back in USSR!” Играет ансамбль клуба одиноких сердец имени Гагарина! Действительно, что еще нужно? All we need is love. Пам-пам-пара-рам! Все вместе! Боже, как легко стать популярнее Иисуса Христа.

После концерта они провожали Маккартни на заброшенный с последней войны аэродром Пятихолминска. Как почетный эскорт, они ехали за “роллс-ройсом” на велосипедах. Никто на улицах не обращал на них внимания. Люди на тротуарах не слышали их гордых приветственных криков. Встречные машины проезжали их кортеж насквозь.

На травяную взлетную полосу сел небольшой белый самолет. Маккартни вышел из машины и подошел к ним. Они стояли, тяжело дыша и отряхивая пыль с ярких костюмов. Пол начал говорить им что-то, и они, вслушиваясь в английские слова, поняли, что он зовет их с собой. Они могут сейчас сесть с ним в маленький самолет и улететь. Старина Пол, должно быть, расчувствовался. Он повторил свое приглашение, потом повернулся к ним спиной и пошел к самолету.

Три престарелых чувака смотрели на человека, идущего к трапу. Именно сейчас, когда нужно принимать решение, им почудилось, что над самолетом висит тяжелая громада ДК. Здание готово упасть, но пока еще держится в воздухе. Гагарин на крыльце скалит зубы, машет рукой и шевелит губами:

— Идите. Чего встали? Идите! Идите, идите!

Рядом с ним вахтерша в черном халате. Кусок хлеба в ее руке напоминает гранату. Старуха делает вид, что таращится мимо них, куда-то вдаль. Чуваки смотрят. Они колеблются. Они остаются стоять на месте. На своем старом, прежнем месте.

Поднявшись по трапу, Маккартни обернулся. Они машут ему руками. Пол машет в ответ. Входной люк закрывается, и самолет улетает.

В город они возвращались пешком. Всем троим казалось, что они решили правильно. Разве может где-то существовать другое место?.. Окровавленные рубашки, проданные с аукциона, хорошо излечивают от идеализма. Они плелись друг за другом по проселочной дороге. На них снова оседала пыль, которую они совсем было отряхнули.

Минут через сорок они дошли до реки и не смогли вспомнить ее названия. Они облокотились на перила и отдыхали, глядя на воду с обрывками тины. Чен тихо насвистывал. Степанов думал о том, что они еще успеют посмотреть салют. Салин закрыл глаза и сказал:

— Послушайте, как мы здесь оказались? Разве можно так напиваться? Я понимаю, конечно, что сегодня день города, мы любим наш город, очень любим, мы все здесь живем…

Он услышал, как кто-то перебирает струны, и замолчал. Они все услышали. Они посмотрели вниз, на плот, выплывающий из-под моста. На плоту сидел индус, одетый в синее и оранжевое. Скрестив ноги, он играл на ситаре и уплывал туда, где садилось солнце, в чертоги Агни. Они следили за ним, пока плот не растворился в отраженном блеске воды.

— А ведь ты нам врешь, Ринго, — сказал Стэп, продолжая глядеть на воду.

— Да, Ринго, — поддакнул Чен. — Разве мы живем в этом городе?

— Я шутил, парни! — рассмеялся Ринго, проследив их взгляды. — Вы знаете, где мы все живем.

Он кивнул на реку, потому что из глубины уже поднималось что-то большое и желтое.
"Урал" 3, 2001
http://magazines.russ.ru/ural/2001/3/shoch_1.html
Tags: 500 рассказов, Журнальный зал, Урал, журнал, рассказ, современная русская проза, ссылка
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments