Елена Штурнева (elena_shturneva) wrote,
Елена Штурнева
elena_shturneva

Виктория Дергачёва "Святые лики"

(Два монолога)
1. Луч света
Просыпались ли вы ночью с этим чувством, даже если с кем-то, кто-то рядом — все есть, даже шкаф-купе и новый журнальный столик, но вы просыпаетесь с этим чувством, со страхом, в слезах, а сердце стучит так, словно в последний раз, а валерьянки в доме нет, и вы вдруг боитесь, что это конец, потому что вы поняли все. Я хочу сказать — простите, что так непонятно, — у меня бывает, когда я волнуюсь, когда это чувство возникает, и сердце бьется как в последний раз. Простите, я сейчас объясню, я соберусь, сейчас, подождите, я хочу сказать, просыпались ли вы с этим чувством, словно вы космически, ну просто вселенски одиноки? Я хочу сказать, даже если кто-то рядом дышит вам в висок, а рука обхватила вашу грудь или груди, и это теплое человеческое дыхание в висок, всегда раньше успокаивающее, вдруг не помогает. Вы понимаете, о чем я?.. Об этом чувстве, словно вы букашка, песчинка, и второй такой нет, а все эти “вторая половинка” — все лажа, и никто-никто никогда вас не поймет, вы такой один, и так будет до самой вашей смерти, не достучаться ни до кого и тем более не докричаться.

У меня так было однажды.
Я проснулся, но рядом не было никого; я проснулся — и сразу понял, что лучше сейчас умереть, чтобы не мучиться, чтобы не было этого космического, ну просто вселенского одиночества, чтобы не запариваться, чтобы не терпеть рядом хоть кого-то, лишь бы не быть одному. Я решил умереть, решил, что больше никогда никого рядом не будет — какой смысл, если вторых таких нас больше нет?.. Я проснулся — и точно знал, что дальше нет ничего.

Так подумал я, Денис, чисто конкретный пацан, археолог, а потому гнусом еден, дождями мочен, залепухою укормлен, и прочая… прочая… прочая... И поэтому, из-за этого, из-за самого важного, собрал я спортивную сумку фирмы “Фирсачи”, объяснил все Ленке, которая толстая дура и на девятом месяце, то есть беременна, говорит, что моим сыном Женькой. Объяснил все Ленке, которая вроде как с моим даже сыном Жэкой под сердцем и имела на меня какие-то планы; говорю же — дура. И пошел, значит, я — далеко ли, близко ли, — и пошел, в общем, я в путь-дорогу по полям, по лесам, по деревням искать смысл. Ленка со мной попрощалась, сказала вслед непонятно, длинно, пространно, у меня аж мозги свихнулись от этого странного, в общем, Ленка пожелала мне идти всюду, куда меня пустят, потому что я блажен и обубожен донельзя.

И потому, что я прошел полный курс многотрудной полевой археологии, и ручонки лопатой смозолил, дымами костровыми обкурен, шишками кедровыми бит и окриками начальственными оглушен, и поэтому, из-за этого пошел я в путь-дорогу по полям, по лесам, по деревням, то есть, на улицу Энгельса, там, где раньше рюмочная стояла, а теперь продуктовый уже. В этом продуктовом купил я коньяку в три Вифлеемских звезды, хорошего, нашего, не всякую заморскую гадость; купил масла сливочного, финского, на развес, по десять гэрэ порция; хлеба черного купил порезанного, стерильного; все это положил в сумку, которую купил месяц назад на рынке, в общем, все это разложил в спортивную сумку фирмы “Фирсачи”, купленную мной на вещевом рынке, и пошел на Юлькин десятый этаж.

Юлька мне обрадовалась ужасно, расцеловала в обе небритые щеки, спросила, че приперся, я ответил — блаженная Юлька, негоже тебе, чистой деве, ругаться матом; мне приснилось, что целый мир рухнул, ты пойми, Юлька, мне срочно нужно к тебе под одеяло, и чтобы твое дыхание чувствовалось на моей небритой щеке.

И потому, что я работал с древнегреческими текстами и выучил сто пословиц на латинском языке, и потому, из-за этого самого, с тех пор Юлька жила со мною, то есть, я жил у нее месяцев шесть.

Мы с Юлькой мечтали о счастье, лежали в постели, говорили о юдоли плачевной. Я часто спрашивал Юльку — представляешь, как хреново нам жить на Земле? И Юлька меня понимала, все время кивала, в губы целовала, и вообще, чисто конкретно любила лик у меня на лице.

Однажды я у Юльки увидел снимок, ну, как, нормальную такую фотографическую копию, на ней Юлька смеялась блаженно и была как Мадонна. Конечно, Мадонна, ответила Юлька, выпускной же тут, я полбутылки коньяка вылакала уже, а фотограф допил. После такого и кошка залает.

Юлька моя, пьяная Мадонна моя.

Невеста божья, голь бедовая моя. Я это сказал даже вслух, Юлька застеснялась, покраснела и призналась, что действительно мечтала о принце, но пока доходили только кони на ее десятый этаж. Я рыдал. И рассказывал Юльке истории, например, про то, что и императрицы бывают разные, пусть не переживает; например, Петя Первый свою Марту нашел у кого-то, и ничего, как говорят на латыни, хистория эст магистра вита, то есть, значит, если прищуриться слегка и надеть темные очки сверху, жизнь и история — почти одно и то ж.

И вот, из-за того, что я так все логично объяснил и даже расширил Юлькин кругозор, а значит, принес благо, мы жили ладно, душа в душу, по-божески как-то так.

А потом оказалось, что Юлька, блаженная, подсела на что-то, периодами ничего не втыкает, ни где остров Баян, ни где север, ни где юг, сидит, улыбается только, снежинки считает, в носу ковыряет, как басурманка какая, про космос не слышит, советов не слушает. Я, как узнал, так просто расстроился, вот прямо так и подумал, осознал вдруг — да, хрен огородный, хоть опять в паломничество по очагам несемейным иди, странствуй, но путь этот сложен, морально тернист, аки в лесу темном грехи таятся, а в кармане почти нет ничего, потому я решил пожарить говядину из Юлькиного холодильника, чтобы поесть и накормить мою блаженную Юльку, что б она делала без меня, — то есть остаться ради нее самой, не бросать же девку на произвол судьбы.

Надо ж было тебе так влипнуть — подсесть на дневную дозу в десять гэрэ, палеолитическая моя Венера, Юлька моя.

И потому, что это я уже откопал в Сибири Эмдер, а потом я откопал в Великом Новгороде старинный свиток, а кусок керамики, датированный двумя тыщами лет ниже нашей эры, у меня лежит в бельевом шкафу, и завернут этот кусок для сохранности в мой собственный черный в полоску носок, я решил, что хватит нам валяться без дела, пора сводить мою милую Юльку куда-нибудь, например, на каток. И посему, потому то есть, что на дворе была зима, февраль месяц, мы с Юлькой, чтобы не замерзнуть, всенепременно потеплее оделись и двинулись на уличный огромный загородный каток. На катке возникли проблемы, на катке, оказалось, коньки выдавали только по паспорту, а Юлька сказала, что она никому в жизни свой паспорт не отдаст в чужие руки и мне не позволит — кто их знает, что им в голову взбредет делать с нашими документами. И из-за этой своей бабской принципиальности, и из-за того, что денег у меня не было, Юлька заплатила за коньки своими наличными, отдала не два личных документа, а внесла временный почасовой аванс. И покатили мы не по лесам, не по полям, не по деревням и не по городам, а покатили по обычному загородному катку вокруг зеленой елки, не быстро, не медленно, не в гору, не с горы покатили, а по неровному льду кое-как. Юлька вначале кататься не умела, часто на лавке сидела, по сторонам смотрела, я ее возил за собой прицепом, а потом вдруг что-то случилось, а потом вдруг, через сорок минут ровно, она выпустила мою руку и куда-то зачем-то покатила вокруг елки, и куда-то для чего-то укатила одна. А пока я ждал ее, как-то резко похолодало, и я вдруг заметил, что каток некрытый, я вдруг заметил, что на улице минус тридцать, можно случайно простыть. И вот, когда появилась заплаканная Юлька, и вот, когда она с температурой назад прикатила, я взял ее за холодную руку и, чтоб мне не простыть случайно, повел срочно Юльку домой.

Странная она слегка, а вообще, конечно, больная. Юлька моя, пьяная моя Ассоль.

Еле душа в теле, пополз себе за лекарством, туда, где когда-то рюмочная стояла, а теперь продуктовый стоит.

А потому, что чумы нет и крестовые походы давно закончились, Юлька без моего согласия, без всякого моего конкретного разрешения перелезла в полупрозрачной ночнушке, в бесстыдной шелковой комбинации к соседу через балкон. И там, у соседа, она из иностранного холодильника вытащила, то есть Андрей Семёныч уточнил все-таки, что Юлька не вытащила, а стащила из импортного холодильника, короче, взяла и без спросу попользовалась техникой, съев бутерброд Андрей Семёныча с дорогущей ветчиной. Андрей Семёнычу это не понравилось, он пришел ко мне нажаловаться, велел забрать свою Юльку в китайской ночнушке, велел увести мою блаженную обратно к себе на балкон. Вот так оно и было. Но в комнате у Андрей Семёныча я увидел шахматы; я давно не играл в шахматы, а у Андрей Семёныча оказался по шахматам первый разряд. И поэтому вполне понятно, и посему вполне естественно, что я позабыл про Юльку в рваной ночнушке, чтобы в шахматы с Андрей Семёнычем сыграть.

А был уже месяц февраль. В квартире — что давка в церкви, но посветлее как-то было от электрических свечей. Мы шагали с Андрей Семёнычем вровень ладьями, когда Юлька призналась, что пыталась в ванной топиться, но скоро события евангельские, вроде как Пасха должна быть скоро, а посему топиться желательнее как-нибудь попоздней.

И Юлька прибавила, скороспешно сказала такое, отчего Андрей Семёныч удивился даже, он на пять секунд поднял глаза от шахмат, от доски, у него правая бровь поднялась от удивления, когда Юлька нарушила полифонию тишины. А все оттого, что Юлька призналась, как-то пространно высказалась, она рассказала, что, наверно, любви не бывает, а значит, и конкретных смыслов больше нет без любви.

Юлька все это сказала мне. Мне. Только мне. Для меня. И вообще, по-моему, она на меня запала. Я понял так, бог высветился в ее в глазах. В ее глазах. Лазурью. Для меня. И мне, реально, даже пофиг стало, кто она там на самом деле — Мадонна или драная коза. Я вытерпел целую тираду Юлькину про счастье, и моя Юля даже плакала от любви. Навзрыд. В моих руках. Ведь вполне понятно, ведь вполне естественно, что так можно плакать только в переполнении чувств от чего-то подлинного, то есть от любви.

Вот так оно и было. А потом…

Потом Юлька все это про счастье проговорила. Ну и прибавила тихо: “Ах, как я любила!” То есть она сказала: “Ах, я тебя так любила!” А потом добавила к этому прибавила: “Кирилл”.

Да, вот так оно и было. Было так. Сей мир давно во зле лежит.

Ну и так как я не знал, что ответить на такое, когда глаза в глаза о высшем смысле и о бытии, мне в голову не пришел верный вариант, я решил на месте сымпровизировать, ответить Юльке не боком и не косо, а посоветовать ей по-дружески не имитировать оргазм просто так.

И, вдруг, Юлька разревелась:

— Послушайте!

Ведь, если звезды зажигают —

Значит — это кому-нибудь нужно?..



И Юлька выплакивалась:

Значит — это необходимо,

чтобы каждый вечер

над крышами

загоралась хоть одна звезда?!



Юлька проплакалась, вытерла сопли и сказала: потому, что Земля круглая, нога ее белая тридцать девятого размера порог сей зловонный не переступит, и вообще, потому, что моя Юлька хочет жить по-человечески, она срочно пошла, то есть абсолютно самостоятельно полезла домой на свой балкон.

Нет Венер, нету Див, нет Мадонн.

В общем, мы с Андрей Семёнычем в шахматы почти доиграли, ну и следом к ней перебрались.

А потом раздался звонок в дверь, я открыл, на пороге мент. Нет, нормальный такой очкарик с автоматом. Извинился за доставленное беспокойство и поинтересовался, не торгуем ли мы наркотой. Им в отделение позвонили анонимные благожелатели, вроде как мы причастны к сбыту не в особенно крупных размерах. Мы ответили, что не причастны, и вообще, даже слово такое “наркотики” не выговорим, мол, это что такое, и вообще, если не верит нам, чисто конкретным пацанам, Денису и Андрею, пусть заходит и ищет тогда свою в прозрачных пакетиках белую десятиграммовую наркоту. Ну че, мент извинился, что-то там нажал на автомате, зашел и начал искать, и не нашел, конечно. Юлька-то не дура совсем, спрятала, хрен найдешь, и этот татар окаянный поискал, опять извинился, попросил расписаться в документе. Я не понял, но расписался, че мне, жалко, что ли; мент поблагодарил, поправил очки, подтянул штаны, а потом на пороге прибавил, он вроде как чуть не забыл сообщить: наша Юлька случайно упала — полезла с балкона на свой балкон, полезла и как-то упала прямо на ипотечные Петькины “Жигули”. В общем, мент спросил — проблемы будут? Мы вспомнили, что Петька так любил свою развалюху, что не только мыл ее каждую субботу и среду, но и умудрился застраховать в “каско”, а значит, у Петьки не будет особых проблем.

И потому, что историк во мне умер, но пока еще не совсем, а из латинских пословиц я почти все забыл, я даже пошел на Юлькины похороны, чтобы посмотреть, как это бывает в жизни, а не на археологических раскопках.

Народ набежал разный, я своими глазами видел, как Юлькин знакомый по имени Димка пролил скупые чисто конкретно три мужские слезы. А вообще, нормальный пацан этот Дмитрий. Этот засранец, прости меня господи, подсадил мою Юльку на дневную дозу в десять гэрэ.

В принципе, все было нормально, только бы у священника не звенел еще мобильный, а то во время службы трезвонил Чайковский, вроде не в тему, да, в принципе, точно все было нормально, но я отчего-то подумал — а Юльки блаженной ведь нет.

Вот так и было. Было так. А потом откуда-то сверху, из серого неба появился луч света, это было круто, прожектор свыше; все зашептались от неожиданности, такой спецэффект, а после решили, типа, теперь все хорошо, без проблем, она прибыла по адресу. Теперь все хорошо, без проблем. Без проблем теперь все. Как-то так.

А я вдруг вспомнил Юлькино:

Послушайте!

Ведь, если звезды зажигают —

Значит — это кому-нибудь нужно?..



Я услышал детское:

Значит — это необходимо,

чтобы каждый вечер

над крышами

загоралась хоть одна звезда?!



Было так. Как-то так и было.

Потом я попрощался с Юлькиным телом, выпил водки, полчаса посидел для приличья, ну и, в общем, плавно двинул домой.



— Граждане пассажиры, помочь надо, наледь у нас.

— Че не едем-то?

— Граждане пассажиры, наледь у нас, не можем ехать дальше.

— Не поняла, че не едем-то?

— Граждане пассажиры, не сидите, наледь у нас, пойдите, толкните чуть-чуть троллейбус уже.

— Твоя обязанность.

— За что билеты платим только?!

— Мужчины, пойдите подтолкните немного. Мужчины, я дверь открою заднюю, пойдите толкните троллейбус, иначе будем стоять тут.

— Мне в поликлинику надо, у меня спина больная, езжай давай.

— Наледь там, граждане пассажиры, мужчины, толкните троллейбус. Мужчины?

— Вижу одного.

— Мужчина, мужчина, пойди пособи.

— Задремал у печки вроде.

— Не работает она, печка, примерз, толкни его.

— Мужчина!

— А?.. Че?..

— Сынок, иди пособи, мне в поликлинику надо, спина больная.

— Че толкаешься?!

— Сынок, иди толкни троллейбус пару разков.

— Че я-то сразу?..

— Нам рожать еще!

— И че? Я тоже.

— Ты не хами старшим. Сидишь на месте для пенсионеров, ты не хами, лучше помоги женщинам.

— У меня тоже пенсионное. Сама толкай.

— Такой малец, а уже хамло.

— А по шее?

— Говно гавном.

— Да отстань ты от него, вон еще один… Интеллигентный вроде.

— Где?

— Вон, в уголке стоит.

— Мужчина, пойдите толкните троллейбус, а то так и стоим ведь.

— У него плеер в ушах.

— Мужчина!

— А? Че толкаешься?

— Мужчина, идите толкните троллейбус, наледь у нас, водитель сказала.

— Толкните, пожалуйста.

— Сама толкай. Че пристала?

— Тоже хамло.

— А по роже?!

— Давайте, я толкну уже!

— Спасибо, молодой человек, пару разков всего, настоящий защитник, не то что эти два мудака.

— Мы вам поможем.

— Бабы, взялись!

— Раз!

— Еще раз толкните. Граждане пассажиры, выйдите пока из транспорта.

— Сама сидит, из термоса чаи пьет.

— Два!

— Выйти бы надо…

— Три!

— Выйдите, вашу мать!

— И не надо так орать в микрофон свой, разоралася… Вышли уже.

— Четыре!

— Еще!

— Пять!

— Еще!

— Шесть!

— Запрыгивайте!

— Скользко, тормози!

— Не могу, опять встанем!

— Моя спина!..

— Подождите, мне надо, у меня очередь!

— Прыгай!

— Граждане пассажиры, едемте, от лица трамвайно-троллейбусного депо выражаю благодарность за оказанную помощь общественному городскому транспорту Ленинского жилого района…



Просыпались ли вы ночью оттого, что кто-то для вас важный вдруг проснулся и понял однажды, что он один во всей вселенной и больше нет никого, даже если вы рядом и дышите ему, этому важному кому-то, в висок, а ваша рука у него на груди или на ее грудях, а вы знаете, что только вы, вы один можете этому кому-то важному помочь?..

И знаете, я вдруг подумал, мы произошли из взрыва, из частиц, стали целым, и когда-нибудь мы взорвемся, вся наша галактика взорвется, наш мир разлетится на миллионы частиц, вселенная рухнет, но скажите, скажите, кто-нибудь знает, что там за вселенной?.. Что?.. Что?.. Что?! Никто не знает, я тоже не знаю и ни один ученый не знает, потому что не существует телескопов, способных туда заглянуть, но после взрыва частицы нашего мудрого мира, частицы нас всех станут частями чего-то нового, войдут в какой-то новый мир.

И потому, что я не хочу, чтобы моя вселенная рухнула от чьих-то войн, и поэтому, из-за этого, пошел я не по дорогам, не по тропам, не по лесам, не по деревням, а поехал на городском транспорте, то есть, конкретней, поехал на красном троллейбусе № 12 домой, и готов я был от Ленки получить десять раз по шее, воспитывать Жэку, моего, точно, сына, и попробуйте только не верить; потом ходить на работу готов был, ужинать дома, мыть посуду неделю, когда надо выносить мусор, есть горелую запеканку, в общем, любить мою толстую дуру, Ленку мою.

А Ленка ушла.

Продолжение:http://magazines.russ.ru/sib/2013/4/d3.html
"Сибирские огни" 4, 2013
Tags: "Сибирские огни", 500 рассказов, Журнальный зал, журнал, рассказ, ссылка
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments