Елена Штурнева (elena_shturneva) wrote,
Елена Штурнева
elena_shturneva

Игорь МИХАЙЛОВ "Созвездие Базилевса"

За окнами желтые, как лампочки, клены. Перерытый экскаваторами двор. Скомканное, словно бумажка, пространство. Водопроводные трубы, словно орган, завалившийся набок. Торжественно озябшие ветки.

В центре прямоугольный загон с железными ячейками — коробочка. В ее чешуйчатых ячейках запуталось, словно блестящий карп, осеннее солнце.

Василь Васильевич любил расщеплять целое на куски. Василь Василич вернулся домой с рынка. На рынке сегодня продавали живых карпов. Они лежали на боку в маленьких, каких-то детских, пластмассовых ваннах. Большие, скользкие, затянутые мертвенной ряской глаза — совсем оловянные, жидко-металлические жабры жамкали воду. Тучная тетка в клеенчатом в крапину переднике, ловила ускользающую, словно луч света в темном царстве, рыбу и с дребезгом бросала ее на весы.

Дребезги звука и брызги света. Жизнь, пойманная, лихорадочно хватающая пустоту, налившиеся кровью глаза — на одной чаше весов, а на другой — чугунная гиря. Такая вот тупая чугунная, как хоккейные ворота в центре коробочки.

Карп — прямо-таки не рыба, а целый мир. Тут тебе и простой крестьянский парень — Карп из девятнадцатого века, в дешевой косоворотке, плисовых шароварах, юфтевых сапогах, которому забрили лоб, и вот он, собрав весь свой сКАРб, покорно идет к избе сельского старосты. Или это — мужик, приземистый, весь основательность, косая сажень в плечах. Квадратный Карп!

На весах — квадратура карпов, цветные стеклышки тайны, тайны имени, разбитые вдребезги.

Карп прыгает, словно в предчувствии раскаленной сковороды с маслом. Какой своей провинностью заслужил он этот ад?

Мир в его глазах Василь Василича дробится, как у мухи. Все не просто, не абы что, все сложно, сложено в упорядоченную многомерность, в детский набор кубиков, который, если нет гармонии, просто надо правильно сложить или, наоборот, разложить. По ячейкам. Звуки отдельно, ощущения отдельно, цвет и запах тоже. Но иногда все эта полнота мира выплескивается из полноты чувств, как сегодня, когда карп трепыхался на весах.

Еще не холодно. Тепло еще не хочет покидать двор, как остывающее тело. Засохшие ветки орешника каждое утро вычерчивают на фоне холодной синевы неба загадочные иероглифы. Вычурные, непонятные, но отчетливые. Василь Василичу иной раз кажется, что эти рисунки у самого окна, близко, стоит только протянуть руку и… Он близоруко щурится, поправляет очки. Глаза немного болят, слезятся.

Да, погода…

Василь Василич сидит на балконе в старом кресле. Поролон весь искрошился, рыжая обивка истерлась. Выбрасывать жалко. Все равно что хоронить.

Проходя мимо помойки, четыре помятые контейнера, которые каждое утро помойная машина поднимает на дыбы, как Медный всадник Россию у Пушкина, “над самой бездной”, Василий Василич наблюдал печальную картину: старые, из выцветшего салатного цвета плюша подушки от дивана. Сквозь прорехи обивки выглядывали редкие ребра и упрямо скрученные пружины.

Пружина — модель вселенной, думает Василь Василич, диванные подушки старик выводит на холодную орбиту микрокосма. Вокруг загадочно мерцают звезды, иные миры, вдали мелькают юркие летающие тарелки.

Покой и воля.

Но какой-то диссонанс тревожит мирную картину космоса вещей. Вечный покой отравлен смертью диванных подушек.

Одна подушка с боку набухла, впитывая от обиды на своих прежних хозяев, выбросивших ее, вычеркнувших из жизни, бурую воду из лужи. Набух поролон, а вроде бы лет двадцать, а может, и больше, когда подушки были в силе, кто-то радовался им: мол, наконец-то купил, достал. И спал двадцать лет хорошо, уютно или переворачивался с бока на бок, ворочался от переедания или переживания, вертелся, как карп на сковородке, а оттого они и стерлись раньше положенного.

Но, рассудил Василь Василич, ведь они кого-то согревали своим теплом!

А что теперь? Вот это трагическое “теперь”, такая опорочившая идиллию будничность вдруг опрокинула всю благодать сентябрьского дня с хрустального пьедестала вниз. Благодать разбивается опять-таки вдребезги на тысячу мелких осколков китайской вазы династии Чжоу. Царство рушится прямо на глазах, наследный принц укрывается во дворце правителя Яо, двор в смятении, верные мандарины с пиками наперевес готовы защищать своего владыку до конца. Но целая армия китайского императора бессильна перед зловещей, чугунно неумолимой поступью времени, перед помойной машиной марки ЗИЛ со сплющенной спереди, словно утиной, физиономией и его повелителем. Он забрасывает весь двор китайского императора в контейнер и увозит на свалку!

А Василь Василичу жалко подушки диванные, как будто свое прошлое кто-то выбросил.

Теперь это — мусор, бытовые отходы, беспредметное существо, лишенное души. А куда девалась душа этих диванных подушек? И есть ли у них душа? Или, быть может, у вещей она смертна? Но если я смотрю на них и мне их жалко, то, значит, не очень чтобы смертна.

Мысль о смерти посетила Василь Василича как-то между прочим, почти случайно, мимолетно, как будто солнышко выглянуло из-за тучи. Он вспомнил карпов на рынке, ковырнул ключом в замке и подумал… Может, смерть — это тоже дверь. Дверь в неведомое, незнакомое, где нет души, где все предметы, лишенные тепла, абстрактные, ничейные тела, лишенные имени. А жизнь — это блики света на воде, игра солнечных лучей, запутавшихся в пятипалой лапе клена, парад во дворце императора ранним сентябрьским утром.

Василь Василич почувствовал себя старым мудрым карпом. И сердце так сладко заныло. Вот я — один, никому не нужен, как эти подушки на помойке или как карп, которого холодная, сильная и твердая, как чугун, рука осени скоро поймает в уютном болотном омуте квартиры, взвесит и продаст. И его больше никогда не будет уже.

Но ежели я — не подушка и не карп, то моя душа — бессмертна. Церковь учит, что душа животных — смертна, с чем Василь Василич, конечно, не согласен. Задушевные воспоминания о животных живут гораздо дольше, чем о людях.

Василь Василич вспомнил собаку, которая ютилась у них под лестницей, возле сжавшейся небольшой гармошкой батареи. Звали ее Жулька.

Забавный, невысокий, кудрявый, как барашек, кобелек с умными и добрыми глазами. Когда Василь Василич гладил его по каракулевой физиономии, Жулька скалил свои молодые крепкие зубы и улыбался.

Василь Василич каждый день приносил с рынка ему то косточку, то собачьего корма. А подъезд люто ненавидел Жульку.

Толстая соседка сверху с вальяжной породистой, тупой от сытости собакой выгоняла его с терпкой подстилки. Старуха с соседней площадки, Лизавета, скрипела: развели псарню, вонь, грязь…

Одна дама преклонного возраста с бесцветным нервным лицом, мешками под глазами, заметив, как Василь Василич кормит собаку, сказала:

— Собака больная, она меня укусила…

Сказала как-то глухо, словно зарыдала. И было понятно, что она врет, что она живет одна и что ее все забыли, а вот собаке оказывают знаки внимания. Василь Василичу стало жалко даму. Он сказал, что это собака совершенно здорова. Он, как бывший ветеринар, говорит это со всей ответственностью.

— Вы ее, пожалуйста, не бейте, она и кусаться не будет…

Дама смешалась, отвернулась и почти побежала к подъезду какими-то мелкими стежками. На следующий день Жулька ковылял по двору уже на трех лапах. Василь Василич, как всегда, принес ей с рынка косточку. Жулька на трех лапах допрыгал до Василь Василича. Он погладил его по каракулевой физиономии. Глаза пса были словно мокрые сливы. Жулька оскалил свои белые клыки и тихонько заскулил. У Василь Василича дрогнуло где-то в груди, судорожно заплясал подбородок и застрял комок в горле.



Говорят, что вся эта чувствительность — признак старческого слабоумия. Карпов жалко, собак, кошек, а людей — нет. Людей — твердых, как чугун, не жалко, они никогда не болеют, не умирают и живут вечно. А вот беззащитных, которые втихаря бьют собак, жалко. Бьют, словно выбивают коврик от пыли или месят тесто. В безысходно потухшем и пропахшем мусоропроводом углу подъезда.

Ногой, ногой, ногой, и чтобы там, где шевелится, бьется и мечется живая жизнь, что-то хрустнуло и надломилось.

Вот так! Вот так! Вот так! Меня никто не жалеет, и я не буду жалеть. Скулишь, гадина? И — пусть! И — пусть!

Звуки увянут, как цветы, гулкое эхо пролета выпорхнет в разбитое окно. Никто нечего не видел. Тусклый свет лампы у притолоки, словно с бельмом на глазу. Облезлые стены неслышимого миру плача. Стены, где за полночь ширяется подросток-недоросток-переросток, чтобы на выбитом осколке неба увидеть черную звезду большого плюшевого кайфа. Или кто-то ловит широко открытым ртом, как карп, воздух, которого мало или попросту нет, а пронзенные молнией тела двух копошащихся в смрадной подъездной тьме существ млеют от наслаждения.

Здесь любят ненавидеть и ненавидят любить. Здесь рождается старость и умирает юность. Незаметно глазу, тихо, суховейно. Почти неслышно.

Василь Василич всегда думал, что, когда он уйдет, частичка его останется в этом мире, где трепетные, словно провинившиеся в чем-то осины, золотая осень и коробочка с чешуйками солнца. Он вроде как переселится на новую квартиру, только в совсем другую жизнь или не жизнь, но какое-то другое состояние, измерение или другой микрокосмос.

“А интересно, в этом состоянии, — размышлял Василь Василич, — буду ли я чувствовать сожаление, страдание, радость (вот же говорят: “душа радуется”) или уже не буду? А может, как эти странные ветки, я буду лишь каким-нибудь символом, знаком или китайским иероглифом, глядя на который с балкона какой-нибудь другой Василь Василич разгадает его, прочтет?

Ну, а если в моей квартире будет жить, предположим, не такой, как я, а другой человек, существо без особых размышлений и мелихлюндий, то ветка эта, предмет, символ останется неодушевленным и мертвым?”

Василь Василичу стало как-то по-осеннему безотрадно. Будто уже наступил холод и скоро Покров, снег с дождем, а небо до апреля завесят, словно металлическими жалюзи.

Но еще конец сентября, еще клены играют светлыми, словно прелюдии Рахманинова, пятнами. На душе как-то одиноко, сладко и — безотрадно. И свет на кончике листа еще теплится, как жизнь. И плещется тихое сияние дня, осенней жизни, его волны овевают или даже омывают лицо, словно чуть теплой водой. Или кто-то родной, близкий касается твоего лица рукой. Или робко целует. И даже воспоминания в такие моменты, когда Василь Василич сидит на балконе, а день клонится к концу, всегда светлые, словно они просеяны сквозь этот последний луч заходящего солнца.

Что ты будешь делать? Собак, кошек и карпов жалко. А у него дома старый, такой же, как Василь Василич, кот. Кот никак не ужился бы с собакой. Чуя незнакомый запах, кот стал даже какой-то облезлый, словно его тоже побила злая соседка. Он настороженно подходил к своему хозяину, принюхивался к его брюкам, ботинкам, потом куда-то прятался и даже отказывался есть.

В одной из комнат его квартиры проживает дочь со своей неустроенностью: одна, без мужа, с двумя детьми. Она не потерпела бы никаких собак. Очень раздражительная и злая — она и Василь Василича-то едва терпит. Иногда как-то странно посмотрит исподлобья, и тогда Василь Василичу кажется, что ей хочется, чтобы он побыстрее умер, чтобы в его комнату пустить жильцов.

Одна радость — кот, Жулька и…

На днях Василь Василич пошел за арбузами. Внуки любят арбузы. Дед умеет покупать арбузы. У него на рынке “блат”. Толстая, как кустодиевская купчиха, продавщица арбузов в болоньевой куртке, шелестящей на ней, словно шкура змеи, улыбается ему. Именно потому что не родная дочь, которой непременно нужна его комната, и улыбается. А если, допустим, была бы дочерью, то смотрела загадочно исподлобья, как “гадюка из спелой ржи” у Чехова.

Зеленая арбузная клеть накладывает узоры, как трафарет, на темно-зеленую чересполосицу продолговатых сфер. Дородная продавщица с румянцем на щеке сидит на стульчике с дерматиновой спинкой, задумавшись. Она грустит. Она грезит обманчивой надеждой на кисейное, розовое счастье. Арбузы ей надоели, надоели все эти брюзжащие престарелые дамочки со злыми лицами, толстобрюхие зануды, которым подавай не арбуз, а черт-те что.

Но Василь Василич любит продавщицу арбузов, как артефакт. Это кустодиевская красавица с арбузными грудями и диатезным румянцем. У нее пухлые ямочки на щечках и лучистый взгляд маленьких глазок.

— Ну, как в прошлый раз? — спрашивает грудным голосом продавщица арбузов, почти что чревом, от басовых, органных октав которого внутри Василь Василича все содрогается.

— Просто сахар-рафинад! Все лучше и лучше. Я заметил, когда у вас хорошее настроение, то и арбуз — хороший, а когда не очень, то и арбуз — не очень.

Кустодиевская красавица улыбается. Она выгибает спину, как кошка, болоньевые полусферы становятся арбузными, все вдруг становится арбузным, выпуклым, плотоядно-сочным, напряженно-торжественным. Сердце в левом кармане Василь Василича, там, где кошелек, бьется учащенно и заполошно. Красная мякоть разрезанного пополам арбуза, плоти, словно обморок. Арбуз чуть не выскакивает из рук. Шары, сферы, груди, улыбка, мякоть плоти, сок жизни, сахар и соль, пот и кровь. Куда ото всего этого деться и побыстрее зарыться в песок с головой?

Василь Василич едва ускользает от развернувшейся возле него бездны. Бежит прочь, чтобы побыстрее забыть, не помнить, не знать. Но разве такое забывается, разве арбуз дома не напоминает шары, сферы, груди и не улыбается плотоядной, зловеще-ядовитой и бедовой улыбкой кустодиевской красавицы? Разве корки не шелестят, как шкура змеи, змеи, которая искушает целомудренного пенсионера Василь Василича, как Ева Адама?



Василь Василич сидит в старом кресле на балконе. Вечереет, день угасает, краски бледнеют, очертания предметов стираются, тени становится длиннее. Пахнет увяданием, прелой сухой листвой и словно сушеными яблоками. Вдалеке, за ветками осины, скрывается голубой промельк луны. Словно прочерк в ведомости будней: еще один день прошел, прожит, число, подпись, печать.

Старые диванные подушки, пес Жулька с каракулевой физиономией, которого забрали в собачий питомник, кустодиевская красавица, дочь, кот, последний китайский император… Мысли о них Василь Василича сданы в архив. Они никому уже не понадобятся. Они унеслись к созвездию Базилевса.

Поутру дочь Василь Василича в плюшевых шлепанцах с помпонами на носках, окликнув своего подслеповатого, как крот, отца и не найдя его, вышла на балкон.

Василь Василич сидел в старом кресле и словно неловко чему-то улыбался…
«Нева» 2013, №4
http://magazines.russ.ru/neva/2013/4/m3.html
Tags: "Нева", 500 рассказов, Журнальный зал, журнал, рассказ
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments