Елена Штурнева (elena_shturneva) wrote,
Елена Штурнева
elena_shturneva

Реймонд Карвер "Если спросишь, где я"



Мы с Дж. П. сидим на крыльце лечебки Фрэнка Мартина, — просыхаем, значит. Дж. П. — ал­каш, мы все здесь такие, раз лечимся у Фрэнка Мартина. Только парень этот еще и трубочист: угодил сюда впервые и, понятное дело, трусит. Сам-то я за­гремел сюда второй раз, ну что тут скажешь? Снова здорово. «Дж. П.» — это инициалы Джо Пенни, толь­ко он не хочет, чтоб я называл его по имени. Мне что? — Дж. П. так Дж. П. Парню около тридцати: он моложе меня — не намного, но все-таки. В общем, си­дим с ним вдвоем, и он мне рассказывает, как его уго­раздило пойти в трубочисты. И все хочет на пальцах что-то показать. А они у него дрожат, хоть ты тресни. Удивляется: «Никогда такого со мной не бывало», — это он про руки. Я его успокаиваю: постепенно прой­дет. Перестанут дрожать. Только не сразу.
Мы здесь всего два дня: еще толком не просохли. У Дж. П. вот пальцы дрожат, а у меня под лопаткой стреляет — то ли нерв, то ли что похуже. Иной раз так резко кольнет в шее, сбоку, что от боли аж во рту пересыхает: стою и глотаю воздух, как рыба. Чувст­вую, сейчас стукнет, и хочется спрятаться, — забить­ся куда-нибудь поглубже и не вылезать. Закроешь гла­за и ждешь: только бы пронесло, еще раз, еще разо­чек. Дж. П. видит: что-то неладно, и умолкает.
Вчера утром при мне у одного случился приступ, у парня, которого все тут называют Крошка Тайни. Он электрик из Санта-Розы — здоровенный толстый бугай. Уже после ребята рассказывали, что он тор­чал здесь почти две недели, лечился от белой горяч­ки. Собирался выписываться — парню светило встретить Новый год с женой на своем диване перед телевизором. Он мечтал, как выпьет под Новый год горячего шоколада со сладким печеньем. И все вро­де бы шло замечательно — еще вчера утром сам ви­дел, как он спускался по лестнице в столовую. Идет, молотит кулаками, вроде как боксирует: отрабатыва­ет удар — называется «блинчиком» — на загривке впереди идущего парня. «Блин-блин-блин» — легонь­ко рубит тому по шее ребром ладони. Волосы у Крошки Тайни были мокрые, зачесаны назад, вид­но, он только из душа. На подбородке — следы запек­шейся крови, порезался когда брился. Но это нор­мально: пойдите, поищите хотя бы одного из клиен­тов Фрэнка Мартина, который бреется чисто, без порезов! Не найдете! Так что дело обычное. В об­щем, протискивается этот Крошка Тайни бочком на почетное место во главе стола и начинает громко рассказывать о том, что с ним случилось в один из запоев. В ответ люди мотают головами — вот, мол, учудил! — а сами продолжают рубать яичницу. Крош­ка Тайни не унимается: отвесит шутку, ухмыльнется, потом сделает паузу — и ждет одобрения публики.
А публика бывалая. Любой из нас вытворял пакости и похлеще. Ну и, конечно, хохочем: знаем, сами та­кие. Перед Тайни стоит тарелка с яичницей, еще он взял себе десерт — печенье и мед в расфасовке. Мне все видно, я сижу недалеко, хотя завтракать не завт­ракаю, взял себе только кофе: не хочется, нет аппе­тита. Сижу я, в общем, задумался. Потом поднимаю голову — нет Крошки! А он уже на полу — завалился на спину, вместе со стулом. Выгнулся дугой, глаз не открывает, и только пятки стучат мелкой дробью по линолеуму. Народ сбежался, все зовут Фрэнка Мар­тина, а что его звать? — он на месте. Какие-то прыт­кие ребята бросились помогать Тайни: один из пар­ней стал совать ему пальцы в рот, стараясь прижать корень языка. Но тут Фрэнк Мартин как взревет:
— А ну разойдись!
И я только тогда понял, что мы все сгрудились возле Крошки — стоим над ним и не можем оторвать глаз.
— Откройте окна! — распорядился Фрэнк Мартин и помчался к себе в кабинет вызывать «скорую».
Сегодня Крошка Тайни опять с нами. Живчик оказался. С утра Фрэнк Мартин поехал за ним в больницу на казенном «универсале», но к завтраку Тайни не успел: остался один кофе, он налил себе кружку и присел к столу. Кто-то из обслуги заметил, что ему яичницы не досталось, и приготовил для не­го тосты. Правда Тайни их есть не стал, он просто сидел, уставившись в свою кружку, даже ни разу не отпил — сидел себе молча и только иногда двигал кружку туда-сюда.
Спросить бы его: может, был какой малюсенький знак перед тем, как с ним это приключилось? Узнать бы, — вдруг забарахлил мотор или участился пульс? А может, веко задергалось? Но это я так, про себя интересуюсь. Видно, что ему не до разговоров. Толь­ко я этого не забуду, — как старик распластался на по­лу и барабанил пятками мелкой дробью. Я теперь к себе прислушиваюсь: едва где-нибудь внутри задро­жит, я незаметно набираю воздуху и жду, что брякнусь сейчас на пол и так и останусь лежать — гла­за в потолок, чувствуя во рту чьи-то пальцы.

Дж. П. оседлал стул и сидит на крыльце, сложив руки на коленях; я рядом пристроился, — курю сига­рету, стряхивая пепел в старое ведерко из-под угля, и слушаю его вполуха. Одиннадцать утра — до ланча еще полтора часа. Ни ему, ни мне не хочется есть, но мы все равно дожидаемся полудня: зайдем, сядем за стол, может, и аппетит появится.
Так о чем толкует Дж. П.? Ага, рассказывает, как двенадцатилетним пацаном упал в колодец непода­леку от фермы, где прошло его детство. Ему повезло: колодец оказался сухим.
— А может, и не повезло, — он оглядывается вокруг и качает головой.
Его тогда нашли уже ближе к вечеру — отец вытя­нул его наверх с помощью веревки. Пока Дж. П. си­дел в том колодце, он со страху обмочился. Ну и на­терпелся же он тогда, — несколько часов кряду звал на помощь: покричит, прислушается, потом снова примется кричать. Аж охрип — вот сколько при­шлось отсиживаться. Но впечатление, по его сло­вам, осталось неизгладимое. Сидел он на дне колод­ца и, задрав голову, смотрел наверх. Там виднелось небо — небольшой голубой кружок: иногда в синеве проплывали облака, иногда пролетала стая птиц. Снизу Дж. П. казалось, будто птицы взмахами крыль­ев взбивают воздух. Колодец наполняли и другие звуки, он пугался малейшего шороха у себя над головой, ему казалось, сейчас на него сверху что-то по­сыплется. Он боялся насекомых; он слышал, как вверху завывает ветер, и этот вой он запомнил на всю жизнь. Словом, вся его жизнь перевернулась, пока он сидел на дне колодца. Но вопреки его стра­хам, на голову ему ничего не свалилось, и никакая тень не закрыла голубой кружок неба. А потом при­шел отец с веревкой — вызволять его со дна колодца, и очень скоро Дж. П. вернулся в свой привычный мир.
— И что потом? Давай, не тяни, — говорю я ему.
Потом, в восемнадцать или девятнадцать, — точно не помнит, — он закончил среднюю школу, болтался без дела, и вот однажды поехал через весь город по­видать приятеля. А тот жил в доме с печным отопле­нием. Посидели они вдвоем, выпили пива. Потрепа­лись, послушали музыку. Вдруг звонок в дверь. При­ятель пошел открывать, а на крыльце стоит девушка-трубочист, со всем снаряжением, — все как надо. На ней еще была такая шляпа с высоким вер­хом, — от ее вида Дж. П. просто обалдел. Девушка го­ворит парню, что у нее заказ на прочистку камина. Тот приглашает ее войти и в шутку раскланивается, но она словно не замечает: расстилает перед ками­ном коврик и выкладывает инструменты. Одета она во все черное: черные брюки, черная рубашка, — да­же туфли и носки, и те черные. Шляпу — тоже чер­ную — она, разумеется, сняла. Дж. П. говорит, что у него крыша чуть не поехала — настолько сногсшиба­тельно она выглядела. Они с приятелем продолжа­ют слушать пластинки и пить пиво, а девушка и ухом не ведет, — спокойно делает свое дело, прочищает дымоход. Но им же страшно интересно, как она все это проделывает, — они наблюдают за ней испод­тишка, переглядываются, ухмыляются, подмигивают друг другу, а когда девушка влезла внутрь дымохо­да, и снаружи остались видны только ноги, прияте­ли хмыкнули: профессионалка! Да и с виду хоть ку­да, добавляет Дж. П.
Закончив работу, девушка аккуратно сложила ин­струменты и скатала коврик. Приятель Дж. П. про­тянул ей чек, оставленный для нее родителями. Та берет чек и вдруг спрашивает: не хочет ли он ее по­целовать?
— Говорят, поцелуй трубочиста приносит счастье.
Ее слова окончательно сразили Дж. П., а при­ятель ради хохмы закатил глаза, покривлялся, по­том, явно смущаясь — он даже покраснел — чмокнул ее в щечку. Вот тут-то у Дж. П. и созрела мысль: от­ставил он банку с пивом, поднялся с дивана и реши­тельным шагом направился к молодой женщине, ко­торая уже собиралась уходить.
— А меня поцелуете? — спросил он.
Она метнула взгляд в его сторону. Дж. П. говорит, у него сердце чуть из груди не выскочило. Кстати, звали ее Рокси.
— Конечно, — отозвалась Рокси. — Почему нет? У ме­ня еще есть в запасе несколько поцелуйчиков.
Подходит и целует его прямо в губы, а потом идет к двери.
Дж. П. за ней, не отстает ни на шаг, вместе выхо­дят на крыльцо: он пропускает ее вперед, придержи­вая сетчатую дверь. Спускается за ней по ступенькам во двор и тоже идет к тому месту, где она припарко­вала свой грузовичок. Больше он себе не принадле­жал, все остальное потеряло значение. В голове сту­чало: он повстречал ту, от которой его бросает в дрожь, ее поцелуй обжигает и т.д. Разбираться в се­бе было некогда, чувства переполняли его, накаты­вая волна заводной.
Он распахнул заднюю дверцу грузового фургончи­ка, и они вместе уложили ее инструменты.
— Спасибо, — вежливо поблагодарила она.
И тут он выпалил — мол, хочу снова встретиться. Давайте вместе сходим в кино? Он вдруг понял, чего ему хочется в жизни: быть с ней заодно. Быть трубо­чистом. Правда, тогда он ей об этом не сказал.
Дж. П. говорит, что при этих словах она встала, подбоченясь, и посмотрела на него очень внима­тельно. Потом пошла к кабине и достала свою ви­зитку.
— На, держи, — сказала она ему, надевая шляпу, — позвони мне сегодня по этому номеру после десяти. Тогда и поговорим, а сейчас мне надо ехать.
И тут она снова сняла шляпу и еще раз вниматель­но посмотрела на Дж. П. Что она там высматривала, неизвестно, но судя по широкой ухмылке, осталась довольна увиденным. Он осторожно показал ей на пятнышко сажи возле губ. Потом она села в свой гру­зовичок и умчалась.
— А дальше? — спросил я. — Не томи, Джэ. Пэ., рас­сказывай.
Меня зацепило. Правда, мне было все равно, про что слушать, — он с таким же успехом мог бы расска­зывать про то, как устроился работать в местной кузне.

С ночи прошел дождь. Горы вдали затянуло туча­ми. Дж. П. поднимает голову, видит горы, тучи, — прокашливается, пощипывает подбородок. И про­должает.
Стали они с Рокси встречаться, и слово за слово он уговорил ее брать с собой на работу. Но тут вы­шла загвоздка: оказывается, у них был семейный подряд, и Рокси была в доле со своим отцом и братом, и втроем они управлялись с заказами: то есть в принципе им никто больше был не нужен. И потом, кто такой этот, — Джэ Пэ? Или «Пи», как его там? Кто он такой, этот Пи? Смотри, будь осторожна, — предупреждали они ее.
Сходили они с ней пару раз в кино, на танцы. Но, главным образом, все ухаживанье крутилось вокруг совместной чистки печных труб. И в какой-то мо­мент, — Дж. П. говорит, даже не заметил, как все по­лучилось, — они столковались. Потом быстро сыгра­ли свадьбу. Тесть взял новоиспеченного зятя в парт­неры. А примерно через год Рокси родила ребенка и вышла из доли. Во всяком случае, трубами она боль­ше не занималась. Вскоре она родила второго. Дж. П. исполнилось двадцать пять, и он собирался поку­пать дом. Говорит, был доволен жизнью.
— Все у меня складывалось замечательно. Дом — полная чаша: жена, любимые детки, никто надо мной не стоял, занимался, чем хотел.
Только почему-то стал чаще прикладываться к бу­тылке. И кто ж объяснит, с чего мы вдруг начинаем вести себя так, а не иначе? В общем, он подсел на пи­во и долгое время пил одно пиво. Сорт не имел ни­какого значения — он пил все подряд, мог пить, гово­рит, двадцать четыре часа в сутки: днем, вечером, перед телевизором — везде. Крепкие напитки тоже употреблял, но только когда вырывался на пикник за город, а это бывало нечасто, и еще в компании. А потом как-то разом, ни с того, ни сего перешел на джин с тоником: как вечер, так он после ужина пе­ред телевизором со стаканом джина с тоником. И чем дальше, тем больше. Говорит, вкус понравился. Те­перь после работы все чаще заезжал куда-нибудь пропустить по стаканчику, а уж потом ехал домой и там еще принимал на грудь. Иногда вообще не появлялся к ужину, есть садились без него. А бывало и так, что приедет к ужину, сядет за стол и ничего не ест: не хочется, перекусил в баре. Мог зайти в дом и с порога запустить пластиковым контейнером с не­съеденным завтраком, а если Рокси пыталась его урезонить, он просто поворачивался и выходил вон. Он стал попивать днем в рабочее время. Говорит, с утра натощак обязательно пропускал стаканчик-дру­гой и только потом пил кофе: это стало таким же ри­туалом, как почистить зубы. На работу брал с собой в пол-литровом термосе водку.
Дальше — молчок. Дж. П. сидит как воды в рот на­брал. В чем дело? — по-моему, я внимательно слушаю: это помогает расслабиться и от собственных мыс­лей отвлекает. Подождав с минуту, я спрашиваю:
— Чего скис, Джэ. Пэ.? Давай дальше.
Парень мнется, пощипывает подбородок, но по­том все-таки продолжает.
В общем, они с Рокси схлестнулись, начались дра­ки. То есть настоящие драки, без дураков. Дж. П. го­ворит, она однажды въехала ему кулаком и сломала нос.
— Вот, посмотри,— показывает он мне шрам на пе­реносице. — Это после перелома.
Но он тоже в долгу не остался, вывихнул ей плечо; в другой раз рассек губу. Причем дрались при детях.
Все пошло вразнос. Но пить он не бросил, да он уже и не мог остановиться, — его несло. Не подейст­вовали даже угрозы отца и брата Рокси. Те покля­лись вышибить ему мозги, если он не перестанет. За­бирай детей и уходи от него, советовали они Рокси. А та ни в какую: я создала эту проблему, я сама и най­ду из нее выход.
И снова пауза. Вижу, сгорбился Дж. П., вжался в стул. Взгляд его скользит за машиной, которая движется по дороге, отделяющей это место от подно­жья гор.
— Джэ Пэ, я хочу знать, чем кончилось. Рассказы­вай, — говорю я.
— Зачем? — пожимает он плечами.
— Давай, давай, так оно лучше, — уверяю я его. Я хочу сказать, лучше выговориться, чем копить в се­бе. — Давай, рассказывай, Джэ Пэ.
Сначала она решила найти себе парня, надеясь за­ново наладить жизнь. Рассказывая об этом, Дж. П. фыркает: мол, где уж замужней женщине, с хозяйст­вом и детьми, найти для этого время?
Я смотрю на него и глазам не верю. Ведь взрослый мужик.
— Было бы желание, — говорю я ему, — а время най­дется. Чего-чего, а времени на эти дела хватит.
Дж. П. кивает:
— Это уж точно.
В общем, узнал он про этого парня и — обезумел: сорвал с Рокси обручальное кольцо, чуть палец ей не оторвал, и кусачками на мелкие части! И смех и грех. Тогда они сильно поцапались. А утром, когда он ехал на работу, его задержала дорожная полиция за вождение в нетрезвом виде. Отобрали права. Больше работать было не на чем — не пешком же по заказам ходить! Ну и плевать, говорит он. Все равно пропадать: за неделю до того случая он упал с кры­ши, сломал большой палец. Мне, говорит, осталось только себе шею свернуть.

Теперь он загорает в заведении Фрэнка Мартина — ищет, за что бы зацепиться. Никто его насильно здесь не держит, как и меня, впрочем. Здесь никого не запирают — хочешь, уходи, но говорят, меньше недели не имеет, смысла, а по-хорошему, как здесь выражаются, — «настоятельно рекомендуют» — пол­месяца или месяц.
Я уже говорил, я здесь второй раз. Когда неделю назад я подписывал чек на недельный срок, — я ни­как не мог его подписать, дрожали руки, — Фрэнк Мартин заметил:
— Выходные — это всегда проблема. Может, на этот раз задержитесь у нас чуть подольше? Скажем, на пару недель? Почему не остаться на две недели? Подумайте, хорошо? Сейчас не надо решать, потом, после скажете.
Он прижал большим пальцем чек, и я поставил подпись. Потом я вышел в коридор — попрощаться со своей подругой.
— Ну пока, — кивнула она в ответ, и, пошатываясь, пошла к выходу.
Уже поздно, надо ехать, а тут еще дождь припустил. Проводив подругу до крыльца, я вернулся в коридор и встал у окна: отодвинув занавеску, я смотрю, как она уезжает. Уезжает на моей тачке, сильно выпившая. Правда, и я не лучше, так что ничего не поделаешь. Боковым зрением фиксирую кресло рядом с батареей и точно приземляюсь на мягкую подушку. Кто-то из сидящих в комнате поднимает голову, смотрит в мою сторону, потом опять утыкается в экран. Я сижу тихо, иногда смотрю, что показывают по телеку.
А ближе к вечеру случилось вот что: входная дверь распахнулась, и два рослых мужика буквально внесли в комнату, где мы смотрели телевизор, како­го-то парнишку — как я потом узнал, это был Дж. П. в сопровождении своих тестя и шурина. Держа пар­ня под локотки, эти двое рысью подбежали к столу Фрэнка Мартина, — старик вручил нашему доктору чек и зарегистрировал Дж. П. Потом они вдвоем бы­стренько отвели его наверх — не иначе как уложили в постель. Потому что и минуты не прошло, как оба были уже внизу и ринулись к выходу: видно было, что они хотели как можно быстрее убраться отсю­да, — сдать Дж. П. и умыть руки. Я их не виню — с ка­кой стати? Откуда мне знать, как бы я повел себя на их месте?
А через день, к вечеру, мы с Дж. П. встретились на крыльце: поздоровались за руку, поговорили о пого­де. Именно в тот день парень первый раз заметил, что у него дрожат пальцы. Уселись мы на крыльце, ноги задрали на перила: сидим себе, откинувшись на спинки стульев, будто про цыпочек своих разговари­ваем. Вот тогда-то Дж. П. и рассказал мне эту исто­рию.

Сегодня небо затянуло, на улице похолодало, но сидеть снаружи еще можно. На крыльцо, докурить сигару, выходит Фрэнк Мартин: на нем толстый сви­тер, до верху застегнутый на молнию. Роста он не­большого, коренастый. Голова вжата в плечи, воло­сы седые, курчавые. При его телосложении голова смотрится слишком маленькой. Он стоит, широко расставив ноги, скрестив на груди руки, зажав в зу­бах сигару. Стоит и смотрит вдаль, на горы по ту сто­рону долины, а сигара так и ходит у него во рту. Сто­ит как победитель: ему ли не знать, каковы ставки в этой игре?
Дж. П. сразу сникает, делается тише воды ниже травы. Я швыряю окурок в ведерко из-под угля, а сам смотрю вопросительно на своего напарника: тот только сильнее вжимается в стул. Сидит нахохлив­шись, подняв воротник. Какого черта? — недоуме­ваю я про себя. А Фрэнк Мартин делает затяжку и медленно провожает взглядом выпущенное кольцо дыма; потом, задрав кверху подбородок, выдает:
— В-о-о-н там — видите? — на той стороне долины Джек Лондон выстроил себе дом. Видите вон тот зе­леной холм? — как раз за ним. И что вы думаете? — спился Джек Лондон: алкоголь его доконал. А ведь он мог бы дать любому из нас сто очков вперед, но даже он не справился. Извлекайте уроки, парни.
Сказал и посмотрел на остаток сигары: все, вы­шла — он отбросил ее в ведерко. Потом, помолчав, добавил:
— Захотите почитать, пока вы здесь, — очень сове­тую взять одну его книжку, называется «Зов пред­ков». Слыхали? Она наша собственная. Это история про зверя, который наполовину собака, наполовину волк. Ну ладно — проповедь закончена.
Он поддернул штаны, оправил свитер и говорит:
— Все, я пошел. Увидимся за обедом.
— Рядом с ним чувствуешь себя тлей, — замечает Дж. П., когда тот скрылся. — При нем я кажусь себе тлей. Мотает головой. Потом вспоминает: — Джек Лондон — вот это имя! Мне бы такое! С таким-то именем...

Первый раз меня привезла сюда жена. Тогда мы еще были вместе, пытались что-то склеить. В об­щем, приехали сюда с ней, и, помню, она задержа­лась часа на два — о чем-то они с Фрэнком Мартином беседовали наедине. Потом она уехала, а утром он отвел меня в сторону и говорит:
— Думаю, мы вам поможем. Только вам нужно очень этого захотеть и постараться нас услышать.
Но я не знал, чем они сумеют мне помочь и суме­ют ли вообще. Одна моя половина ждала помощи, но ведь есть и другая половина.
На этот раз меня привезла сюда моя подруга. Это она сидела за рулем моей машины. Ехали по дождю.
Всю дорогу пили шампанское. Когда подъехали к ме­сту, мы оба были уже хорошие. Она хотела меня вы­грузить, развернуться и уехать обратно: у нее дома масса дел, — завтра ей на работу. Она секретарша, и фирма у нее приличная, продают какую-то электро­нику. И потом, ее ждет сын. Наглый, скажу я вам, мо­локосос. Я-то хотел, чтобы она сняла номер в гости­нице, переночевала и поехала обратно утром. Я так и не знаю, снимала она комнату или нет. С того дня, как она поднялась со мной по ступенькам в кабинет Фрэнка Мартина и сказала ему с порога: «А вот и мы», от нее никаких вестей.
Но я не обижаюсь. Она и представить себе не мог­ла, на что себя обрекала, согласившись, чтобы я жил у нее — ну, после того, как моя жена меня выставила. Наоборот, мне ее жаль. И дело вот в чем: накануне Рожества она получила результат теста на рак шей­ки матки, и прогнозы оказались неутешительные. Ей нужно было идти на прием к врачу, причем сразу после праздников. В общем, было от чего запить. Помню, купили мы тогда выпивку, еду и пили не­сколько дней подряд, до самого Рождества. Нам да­же Рождество пришлось идти отмечать в ресторан, поскольку ей было не до кухни. Вместе с ее наглым молокососом мы, помню, открыли рождественские подарки и потом втроем отправились в ближайшую закусочную, где готовят стейки. Есть мне не хоте­лось, я взял себе немного супу и горячую булочку. С супом хорошо пошла бутылка вина — моя подруга то­же выпила. Потом, уже дома, мы переключились на «Кровавую Мери», и следующие два дня я ничего не ел, кроме соленых орешков. Ну и, конечно, пил: я выпил, наверно, ведро бурбона. Куда дальше? Я ей и сказал тогда: «Милочка, пакую вещи, еду назад к Фрэнку Мартину».
Она стала объяснять сыну, что ей придется уехать на несколько дней и что ему нужно будет самому гото­вить. Но только собрались закрыть за собой дверь, как этот ублюдок развизжался на всю округу: «Ну и черт с вами! Уезжайте! Пропади вы пропадом!» Каков, а?
На выезде из города мы остановились купить шампанского в магазинчике, где торгуют спиртным навынос. По пути прихватили пластиковые стакан­чики, купили ведерко жареных окорочков, загрузи­ли все это в машину и под проливным дождем отпра­вились к Фрэнку Мартину, — потягивая шампанское и слушая музыку. Она вела, я переключал музыку и разливал. Хотелось праздника, а он все не наступал. К окорочкам мы так и не притронулись.
Надеюсь, она вернулась домой жива-здорова. Ес­ли бы что-то случилось, мне бы наверняка сообщи­ли. А так, ни она, ни я друг другу не позвонили; мо­жет, она уже была у врача, а, может, нет. Может, это вообще все ошибка: может, результаты теста перепу­тали, — такое бывает, правда? Но раз у нее моя маши­на, и я оставил в ее доме свои вещи, значит, мы обя­зательно хотя бы раз еще встретимся.
...Звонит колокол — такие раньше были в ходу на старых фермах, а здесь им созывают к столу. Мы с Дж. П. поднимаемся и идем в дом. Да и зябко уже си­деть на крыльце — холодает; когда говоришь, изо рта идет пар.

Утром 31-го пытаюсь дозвониться жене — никто не отвечает. Но это нормально. Ничего не подела­ешь. Последний раз мы с ней говорили по телефону недели две назад, и ничего хорошего из этого не вы­шло: накричали друг на друга, я ее пару раз обозвал, она меня обругала «пьянью» и повесила трубку — вот и весь разговор.
А сейчас меня снова потянуло с ней поговорить — мы ведь так ничего и не решили. И потом, я оставил у нее кое-какие свои вещи.
Тут среди ребят есть один — хвастается, будто ез­дит по всему миру: в Европу, еще куда-то. Не знаю, может, врет, может, правду говорит — бизнесом вро­де занимается. Еще он говорит, что свою меру знает и вообще он не понимает, зачем ему тут у Фрэнка Мартина прохлаждаться. Только одно не сходится: парень не помнит, как сюда попал. Хохочет: ну не помню, хоть убей! Говорит:
— Каждый может отрубиться, — это ничего не до­казывает.
— Он не алкаш, — внушает он нам, точно мы дети ма­лые.
— Назвать человека алкашом — это серьезное об­винение, — развивает он свою мысль. — Такими сло­вами хорошего человека можно запросто утопить.
Он говорит, что напрасно клал лед в виски с во­дой, — этот самый лед его и доконал, это из-за него вырубаешься.
— У тебя есть кто-нибудь в Египте? — обращается он ко мне. — Могу свести кое с кем.
Мы провожаем Старый год роскошным ужином из стейка и запеченного картофеля. Расщедрился Фрэнк Мартин! Я чувствую, что снова проснулся ап­петит, я подбираю все до кусочка у себя на тарелке и не прочь съесть добавку. Кошу глазом в тарелку Крошки Тайни: черт побери, у него все стынет — к стейку даже не притронулся! Да, после того удара па­рень сильно сдал, а ведь намеревался встречать Но­вый год у себя дома — в домашнем халате, домашних тапочках, сидя на диване перед телевизором, рядом с женой. Куда там! Теперь он боится отсюда трогать­ся. И я его понимаю: стукнуло один раз, значит, может стукнуть еще. После того случая я что-то больше не слышал от него баек про всякие его шалости — его вообще не слышно не видно. Спрашиваю, будет ли он есть стейк, и он молча подвигает ко мне свою тарелку.
Ближе к полуночи в гостиную заходит Фрэнк Мар­тин — показать нам, какой он приготовил торт: не все еще ушли спать, несколько человек сидят у телевизо­ра, смотрят новогодний репортаж с Таймс-сквер. Фрэнк Мартин подходит с блюдом поочередно к каж­дому из сидящих. Понятно, что он заказывал в конди­терской, но все равно есть чем похвастаться: настоя­щий новогодний торт — большой, облитый белой гла­зурью. Сверху розовым кремом выведено: «Счастья в Новом году — понемногу, но каждый день!»
— Не буду я есть ваш долбаный торт! — фыркает парень, который не вылезает из Европы. — Шампан­ского! — хохочет.
Все вместе мы идем в столовую, Фрэнк Мартин разрезает торт. Я сижу рядом с Дж. П.: он съедает два куска и выпивает банку кока-колы. Я съедаю один, а второй заворачиваю в салфетку — на потом.
Дж. П. достает из пачки сигарету, закуривает — ру­ки у него больше не дрожат, — и рассказывает, что за­втра утром в первый день Нового года к нему приез­жает жена.
— Здорово, — киваю я одобрительно. Слизываю с пальца глазурь. — Рад за тебя, Джэ Пэ.
— Я вас познакомлю, — говорит он.
— Я с удовольствием, — отвечаю.
Мы желаем друг другу спокойной ночи. Говорим: «Счастливого Нового года!» Вытерев пальцы сал­феткой, я протягиваю Дж. П. руку: до завтра!
Иду к телефону, опускаю монетку и звоню жене в кредит. Снова долгие гудки. Тогда я решаю позвонить своей подруге, но на полдороге бросаю это дело — я вдруг понимаю, что мне совсем не хочет­ся с ней разговаривать. Она, может, сидит дома, смотрит по телевизору ту же новогоднюю про­грамму, что и я: о чем говорить? Я надеюсь, у нее все в порядке. А если что-то не так, какое мне до этого дело?

Позавтракав и прихватив с собой кружки с кофе, мы выходим с Дж. П. на крыльцо. Небо чистое, но сидеть в свитере и куртке холодновато.
— Она спросила, можно ли привезти детей, — го­ворит Дж. П. — А я ей сказал, лучше оставь детишек дома. Представляешь — везти сюда малышей? Госпо­ди, здесь им делать нечего.
Сидим, стряхиваем пепел в ведерко для угля, за неимением пепельницы. Смотрим вдаль, в сторону долины, где когда-то обитал Джек Лондон. Прихле­бываем кофе. Потом в какой-то момент из-за пово­рота выскакивает машина — за кофе мы и не замети­ли, как она вынырнула.
— Это она! — сообщает Дж. П. Аккуратно ставит на пол рядом с ножкой стула свою кружку и идет встре­чать.
С крыльца мне видно, как женщина за стеклом тормозит, выключает зажигание. Вот Дж. П. подхо­дит к машине, открывает переднюю дверцу. Вот она выходит, вот они обнялись — я невольно отвожу взгляд. Потом снова смотрю в их сторону: Дж. П. бе­рет ее под руку и ведет к крыльцу. Я смотрю на жен­щину во все глаза: это она однажды сломала нос взрослому мужику, родила двоих детей, много стра­дала и, несмотря ни на что, любит — ясно, что лю­бит! — этого парня, с которым сейчас идет под руку. Я поднимаюсь им навстречу.
— Вот, познакомься с моим другом, — обращается Дж. П. к жене. — А это Рокси.
Рокси протягивает мне руку: высокая, симпатич­ная женщина в вязаной шапочке. На ней пальто, теплый свитер, брюки. Я сразу вспомнил про парня на стороне и про кусачки, о которых рассказывал Дж. П. Обручального кольца на пальце у Рокси не вижу — не иначе как собрала все до кусочка и спрята­ла куда-нибудь подальше. Ладонь у нее широкая, кос­тяшки пальцев твердые — тяжелая, видно, у Рокси ручка: такая женщина, если что, может постоять за себя.
— Я много о вас слышал, — говорю я ей, — Джэ Пэ рассказывал, как вы с ним познакомились: дымоход вы прочищали, так ведь, Джэ Пэ?
— Да, точно, — отвечает она. — Чего только не бы­вало, обо всем и не расскажешь, правда, Джэ Пэ? — смеется, и в порыве чувства — видно, ждет не дож­дется — она притягивает к себе Дж. П. за шею и целу­ет его в щеку. И оба прямиком к двери.
— Приятно было познакомиться, — напоследок она оборачивается ко мне. — А он говорил вам, что на сегодняшний день он лучший мастер в своем деле?
— Будет тебе, Рокси, пошли, — торопит ее Дж. П., стоя у двери.
— Нет, не говорил, — не отпускаю я их, — зато он говорил другое: что он всему научился у вас.
— Ну что ж, что правда то правда, — замечает она и снова смеется. Но смеется как-то рассеянно — вид­но, что она что-то обдумывает. В этот момент Дж. П. нажимает на ручку двери, а Рокси кладет свою руку поверх его руки. — Джо, — говорит она тихо, — а мо­жет, мы пообедаем где-нибудь в городе? Можно, я те­бя отсюда увезу?
Дж. П. смущенно закашлялся и говорит:
— Понимаешь, неделя-то еще не прошла. — Он ти­хонько высвободил руку и потер пальцами подборо­док. — Понимаешь, они не хотели бы, чтоб я уезжал раньше срока. А кофе и здесь можно выпить, — пред­лагает он.
— Прекрасно, — отвечает она. Ее взгляд опять ос­танавливается на мне.
— Я рада, что у Джо появился друг. Приятно было познакомиться, — кивает она мне.
И открывает дверь, чтобы войти в дом. В этот мо­мент я говорю ей:
— Рокси, — знаю, что выгляжу, как идиот, но ниче­го не могу с собой поделать. — Рокси, — обращаюсь я к ней. Они оба поворачиваются и смотрят на меня, стоя в дверях. — Пожелайте мне удачи. Без шуток. Мне так не хватает поцелуя.
Дж. П. опускает глаза в пол. Он все еще держится за ручку открытой наполовину двери, — вертит на­балдашником туда-сюда. А я не спускаю глаз с Рокси. В ответ она усмехается.
— Я ведь больше не трубочист, — объясняет. — Дав­но уже не работаю. Разве Джо вам не говорил? Но поцеловать вас я, конечно, поцелую.
Она подходит ко мне, привстает на цыпочки, кла­дет мне руки на плечи, — мужчина я крупный, — и це­лует меня прямо в губы.
— Ну как? — спрашивает.
— Чудесно, — отвечаю я.
— От чистого сердца, — говорит она, и все не уби­рает руки с плеч, смотрит мне в глаза. — Удачи вам! — сказала и опустила руки.
— Увидимся, старик, — говорит Дж. П. Он распа­хивает дверь, пропуская ее вперед, и они входят в дом.
Я остаюсь на крыльце, присаживаюсь на ступень­ку — закуриваю, а сам слежу за рукой — не дрожит ли? Дрожит. Отбрасываю спичку в сторону. С самого утра руки дрожат, и выпить тянет. В общем, труба дело, хорошо еще, ничего не сказал об этом Дж. П. Я пытаюсь переключиться.
Вспоминаю все, что слышал от Дж. П. про трубо­чистов, и вдруг ни с того ни с сего припомнился мне наш самый первый с женой дом. Трубы в том доме не было, поэтому с чего он мне вдруг привиделся, не знаю. Но я отчетливо его увидел и вспомнил то утро, когда снаружи раздался какой-то шум, а жили мы в том доме всего ничего, пару недель. Раннее воскрес­ное утро, в спальне полумрак, в окошко проникает реденький свет. Я прислушался: кто-то возится у сте­ны дома. Одним махом я соскочил с постели и босой побежал к окну посмотреть.
— Господи! — испуганно вскрикнула жена, спросо­нок не поняв, что происходит. Потом залилась то­неньким смехом: — Это же мистер Вентурини. Про­сти, я забыла тебе сказать. Он сегодня собирался с утра прийти красить стены. Сказал, что придет ра­но, до жары. А я, глупая, забыла, — она стукает себя ладошкой по лбу. — Иди ко мне, дорогой. Бог с ним.
— Я мигом, — отвечаю ей.
Раздвигаю шторы, а там, с наружной стороны до­ма стоит стремянка, и на ней, вытянувшись в пол­ный рост, замер пожилой мужчина в белом комбине­зоне. Сзади, на горизонте, горы, только-только тро­нутые солнцем. Мы со стариком стоим нос к носу по разные стороны окна и смотрим друг на друга. Так значит, старикан в белом комбинезоне — это домо­владелец? Хорошо, пускай. Только комбинезончик-то ему великоват, да и побриться не мешало бы. И по­том, что еще за дурацкая бейсболка на лысине? Ну и чучело! И такая, помню, охватила меня радость от­того, что я — не он, что я — это я и что я у себя в спальне рядом с женой.
Большим пальцем старик показывает себе за спи­ну, в сторону восходящего солнца, картинно вытира­ет лоб — мол, много работы, сынок, некогда. Потом губы его расползаются в улыбке, и только тут я пони­маю, что стою перед ним, в чем мать родила. Я огля­дываю себя, потом снова поднимаю на него глаза и пожимаю плечами: а что другого можно ожидать в такую рань?
Жена хихикает у меня за спиной.
— Оставь, — иди скорей ко мне. Ну же! Быстрень­ко! Ложись скорей в теплую постельку.
Я задергиваю штору, но от окна отхожу не сразу. Сквозь тонкую материю я вижу, как старик кивает головой, будто продолжает начатый разговор: «Иди-иди, сынок, ложись. Я все понимаю — сам был когда-то молодой». Он поглубже надвигает на глаза козы­рек бейсболки и принимается за работу. Берет ве­дерко и начинает карабкаться вверх по лестнице.

Я сижу на крыльце, привалившись к верхней сту­пеньке, положив нога на ногу. Может, ближе к вече­ру я еще раз попытаюсь дозвониться до жены; потом позвоню своей подруге — узнаю, как у нее дела. Вот только бы не нарваться на ее наглеца молокососа. Надеюсь, в тот момент, когда я буду звонить, — если буду звонить, — его не окажется дома: не знаю, чем уж он там занимается, только лучше, чтоб дома его не было. Я пытаюсь вспомнить, читал ли я что-ни­будь у Джека Лондона, — и ничего не припоминает­ся. Хотя нет, был один рассказ, читали, помню, в старшем классе: называется «Разжечь костер». Рас­сказ про то, как где-то на Юконе в мороз замерзает парень. Только представить — его жизнь зависит от того, удастся ему разжечь огонь или нет. Если полу­чится, то у костра он и носки, и одежду сырую высу­шит, и сам обогреется.
Ему таки удается разжечь костер, а потом там что-то случилось. А, да — с ветки прямо в огонь упала шапка снега. И потух костер. А мороз-то крепчает. Наступает ночь.
Я нащупываю в кармане мелочь. Сначала позвоню жене. Если она ответит, пожелаю ей счастливого Нового года. И точка. Ни слова о делах, ни одной резкой ноты, даже если она начнет первая. Если спросит, где я, — скажу как есть. Только никаких но­вогодних обещаний. С этим шутить нельзя. После того, как мы с ней поговорим, позвоню подруге. А мо­жет, позвоню ей первой — не знаю, не решил. Мне ужасно не хочется попасть на ее сына.
— Ну, здравствуй, дорогая, — скажу, услышав в трубке ее голос. — Это я.
Tags: 500 рассказов, американская, зарубежная литература, рассказ
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments