Елена Штурнева (elena_shturneva) wrote,
Елена Штурнева
elena_shturneva

Реймонд Карвер "Если спросишь, где я"



Мы с Дж. П. сидим на крыльце лечебки Фрэнка Мартина, — просыхаем, значит. Дж. П. — ал­каш, мы все здесь такие, раз лечимся у Фрэнка Мартина. Только парень этот еще и трубочист: угодил сюда впервые и, понятное дело, трусит. Сам-то я за­гремел сюда второй раз, ну что тут скажешь? Снова здорово. «Дж. П.» — это инициалы Джо Пенни, толь­ко он не хочет, чтоб я называл его по имени. Мне что? — Дж. П. так Дж. П. Парню около тридцати: он моложе меня — не намного, но все-таки. В общем, си­дим с ним вдвоем, и он мне рассказывает, как его уго­раздило пойти в трубочисты. И все хочет на пальцах что-то показать. А они у него дрожат, хоть ты тресни. Удивляется: «Никогда такого со мной не бывало», — это он про руки. Я его успокаиваю: постепенно прой­дет. Перестанут дрожать. Только не сразу.
Мы здесь всего два дня: еще толком не просохли. У Дж. П. вот пальцы дрожат, а у меня под лопаткой стреляет — то ли нерв, то ли что похуже. Иной раз так резко кольнет в шее, сбоку, что от боли аж во рту пересыхает: стою и глотаю воздух, как рыба. Чувст­вую, сейчас стукнет, и хочется спрятаться, — забить­ся куда-нибудь поглубже и не вылезать. Закроешь гла­за и ждешь: только бы пронесло, еще раз, еще разо­чек. Дж. П. видит: что-то неладно, и умолкает.
Вчера утром при мне у одного случился приступ, у парня, которого все тут называют Крошка Тайни. Он электрик из Санта-Розы — здоровенный толстый бугай. Уже после ребята рассказывали, что он тор­чал здесь почти две недели, лечился от белой горяч­ки. Собирался выписываться — парню светило встретить Новый год с женой на своем диване перед телевизором. Он мечтал, как выпьет под Новый год горячего шоколада со сладким печеньем. И все вро­де бы шло замечательно — еще вчера утром сам ви­дел, как он спускался по лестнице в столовую. Идет, молотит кулаками, вроде как боксирует: отрабатыва­ет удар — называется «блинчиком» — на загривке впереди идущего парня. «Блин-блин-блин» — легонь­ко рубит тому по шее ребром ладони. Волосы у Крошки Тайни были мокрые, зачесаны назад, вид­но, он только из душа. На подбородке — следы запек­шейся крови, порезался когда брился. Но это нор­мально: пойдите, поищите хотя бы одного из клиен­тов Фрэнка Мартина, который бреется чисто, без порезов! Не найдете! Так что дело обычное. В об­щем, протискивается этот Крошка Тайни бочком на почетное место во главе стола и начинает громко рассказывать о том, что с ним случилось в один из запоев. В ответ люди мотают головами — вот, мол, учудил! — а сами продолжают рубать яичницу. Крош­ка Тайни не унимается: отвесит шутку, ухмыльнется, потом сделает паузу — и ждет одобрения публики.
А публика бывалая. Любой из нас вытворял пакости и похлеще. Ну и, конечно, хохочем: знаем, сами та­кие. Перед Тайни стоит тарелка с яичницей, еще он взял себе десерт — печенье и мед в расфасовке. Мне все видно, я сижу недалеко, хотя завтракать не завт­ракаю, взял себе только кофе: не хочется, нет аппе­тита. Сижу я, в общем, задумался. Потом поднимаю голову — нет Крошки! А он уже на полу — завалился на спину, вместе со стулом. Выгнулся дугой, глаз не открывает, и только пятки стучат мелкой дробью по линолеуму. Народ сбежался, все зовут Фрэнка Мар­тина, а что его звать? — он на месте. Какие-то прыт­кие ребята бросились помогать Тайни: один из пар­ней стал совать ему пальцы в рот, стараясь прижать корень языка. Но тут Фрэнк Мартин как взревет:
— А ну разойдись!
И я только тогда понял, что мы все сгрудились возле Крошки — стоим над ним и не можем оторвать глаз.
— Откройте окна! — распорядился Фрэнк Мартин и помчался к себе в кабинет вызывать «скорую».
Сегодня Крошка Тайни опять с нами. Живчик оказался. С утра Фрэнк Мартин поехал за ним в больницу на казенном «универсале», но к завтраку Тайни не успел: остался один кофе, он налил себе кружку и присел к столу. Кто-то из обслуги заметил, что ему яичницы не досталось, и приготовил для не­го тосты. Правда Тайни их есть не стал, он просто сидел, уставившись в свою кружку, даже ни разу не отпил — сидел себе молча и только иногда двигал кружку туда-сюда.
Спросить бы его: может, был какой малюсенький знак перед тем, как с ним это приключилось? Узнать бы, — вдруг забарахлил мотор или участился пульс? А может, веко задергалось? Но это я так, про себя интересуюсь. Видно, что ему не до разговоров. Толь­ко я этого не забуду, — как старик распластался на по­лу и барабанил пятками мелкой дробью. Я теперь к себе прислушиваюсь: едва где-нибудь внутри задро­жит, я незаметно набираю воздуху и жду, что брякнусь сейчас на пол и так и останусь лежать — гла­за в потолок, чувствуя во рту чьи-то пальцы.

Дж. П. оседлал стул и сидит на крыльце, сложив руки на коленях; я рядом пристроился, — курю сига­рету, стряхивая пепел в старое ведерко из-под угля, и слушаю его вполуха. Одиннадцать утра — до ланча еще полтора часа. Ни ему, ни мне не хочется есть, но мы все равно дожидаемся полудня: зайдем, сядем за стол, может, и аппетит появится.
Так о чем толкует Дж. П.? Ага, рассказывает, как двенадцатилетним пацаном упал в колодец непода­леку от фермы, где прошло его детство. Ему повезло: колодец оказался сухим.
— А может, и не повезло, — он оглядывается вокруг и качает головой.
Его тогда нашли уже ближе к вечеру — отец вытя­нул его наверх с помощью веревки. Пока Дж. П. си­дел в том колодце, он со страху обмочился. Ну и на­терпелся же он тогда, — несколько часов кряду звал на помощь: покричит, прислушается, потом снова примется кричать. Аж охрип — вот сколько при­шлось отсиживаться. Но впечатление, по его сло­вам, осталось неизгладимое. Сидел он на дне колод­ца и, задрав голову, смотрел наверх. Там виднелось небо — небольшой голубой кружок: иногда в синеве проплывали облака, иногда пролетала стая птиц. Снизу Дж. П. казалось, будто птицы взмахами крыль­ев взбивают воздух. Колодец наполняли и другие звуки, он пугался малейшего шороха у себя над головой, ему казалось, сейчас на него сверху что-то по­сыплется. Он боялся насекомых; он слышал, как вверху завывает ветер, и этот вой он запомнил на всю жизнь. Словом, вся его жизнь перевернулась, пока он сидел на дне колодца. Но вопреки его стра­хам, на голову ему ничего не свалилось, и никакая тень не закрыла голубой кружок неба. А потом при­шел отец с веревкой — вызволять его со дна колодца, и очень скоро Дж. П. вернулся в свой привычный мир.
— И что потом? Давай, не тяни, — говорю я ему.
Потом, в восемнадцать или девятнадцать, — точно не помнит, — он закончил среднюю школу, болтался без дела, и вот однажды поехал через весь город по­видать приятеля. А тот жил в доме с печным отопле­нием. Посидели они вдвоем, выпили пива. Потрепа­лись, послушали музыку. Вдруг звонок в дверь. При­ятель пошел открывать, а на крыльце стоит девушка-трубочист, со всем снаряжением, — все как надо. На ней еще была такая шляпа с высоким вер­хом, — от ее вида Дж. П. просто обалдел. Девушка го­ворит парню, что у нее заказ на прочистку камина. Тот приглашает ее войти и в шутку раскланивается, но она словно не замечает: расстилает перед ками­ном коврик и выкладывает инструменты. Одета она во все черное: черные брюки, черная рубашка, — да­же туфли и носки, и те черные. Шляпу — тоже чер­ную — она, разумеется, сняла. Дж. П. говорит, что у него крыша чуть не поехала — настолько сногсшиба­тельно она выглядела. Они с приятелем продолжа­ют слушать пластинки и пить пиво, а девушка и ухом не ведет, — спокойно делает свое дело, прочищает дымоход. Но им же страшно интересно, как она все это проделывает, — они наблюдают за ней испод­тишка, переглядываются, ухмыляются, подмигивают друг другу, а когда девушка влезла внутрь дымохо­да, и снаружи остались видны только ноги, прияте­ли хмыкнули: профессионалка! Да и с виду хоть ку­да, добавляет Дж. П.
Закончив работу, девушка аккуратно сложила ин­струменты и скатала коврик. Приятель Дж. П. про­тянул ей чек, оставленный для нее родителями. Та берет чек и вдруг спрашивает: не хочет ли он ее по­целовать?
— Говорят, поцелуй трубочиста приносит счастье.
Ее слова окончательно сразили Дж. П., а при­ятель ради хохмы закатил глаза, покривлялся, по­том, явно смущаясь — он даже покраснел — чмокнул ее в щечку. Вот тут-то у Дж. П. и созрела мысль: от­ставил он банку с пивом, поднялся с дивана и реши­тельным шагом направился к молодой женщине, ко­торая уже собиралась уходить.
— А меня поцелуете? — спросил он.
Она метнула взгляд в его сторону. Дж. П. говорит, у него сердце чуть из груди не выскочило. Кстати, звали ее Рокси.
— Конечно, — отозвалась Рокси. — Почему нет? У ме­ня еще есть в запасе несколько поцелуйчиков.
Подходит и целует его прямо в губы, а потом идет к двери.
Дж. П. за ней, не отстает ни на шаг, вместе выхо­дят на крыльцо: он пропускает ее вперед, придержи­вая сетчатую дверь. Спускается за ней по ступенькам во двор и тоже идет к тому месту, где она припарко­вала свой грузовичок. Больше он себе не принадле­жал, все остальное потеряло значение. В голове сту­чало: он повстречал ту, от которой его бросает в дрожь, ее поцелуй обжигает и т.д. Разбираться в се­бе было некогда, чувства переполняли его, накаты­вая волна заводной.
Он распахнул заднюю дверцу грузового фургончи­ка, и они вместе уложили ее инструменты.
— Спасибо, — вежливо поблагодарила она.
И тут он выпалил — мол, хочу снова встретиться. Давайте вместе сходим в кино? Он вдруг понял, чего ему хочется в жизни: быть с ней заодно. Быть трубо­чистом. Правда, тогда он ей об этом не сказал.
Дж. П. говорит, что при этих словах она встала, подбоченясь, и посмотрела на него очень внима­тельно. Потом пошла к кабине и достала свою ви­зитку.
— На, держи, — сказала она ему, надевая шляпу, — позвони мне сегодня по этому номеру после десяти. Тогда и поговорим, а сейчас мне надо ехать.
И тут она снова сняла шляпу и еще раз вниматель­но посмотрела на Дж. П. Что она там высматривала, неизвестно, но судя по широкой ухмылке, осталась довольна увиденным. Он осторожно показал ей на пятнышко сажи возле губ. Потом она села в свой гру­зовичок и умчалась.
— А дальше? — спросил я. — Не томи, Джэ. Пэ., рас­сказывай.
Меня зацепило. Правда, мне было все равно, про что слушать, — он с таким же успехом мог бы расска­зывать про то, как устроился работать в местной кузне.

С ночи прошел дождь. Горы вдали затянуло туча­ми. Дж. П. поднимает голову, видит горы, тучи, — прокашливается, пощипывает подбородок. И про­должает.
Стали они с Рокси встречаться, и слово за слово он уговорил ее брать с собой на работу. Но тут вы­шла загвоздка: оказывается, у них был семейный подряд, и Рокси была в доле со своим отцом и братом, и втроем они управлялись с заказами: то есть в принципе им никто больше был не нужен. И потом, кто такой этот, — Джэ Пэ? Или «Пи», как его там? Кто он такой, этот Пи? Смотри, будь осторожна, — предупреждали они ее.
Сходили они с ней пару раз в кино, на танцы. Но, главным образом, все ухаживанье крутилось вокруг совместной чистки печных труб. И в какой-то мо­мент, — Дж. П. говорит, даже не заметил, как все по­лучилось, — они столковались. Потом быстро сыгра­ли свадьбу. Тесть взял новоиспеченного зятя в парт­неры. А примерно через год Рокси родила ребенка и вышла из доли. Во всяком случае, трубами она боль­ше не занималась. Вскоре она родила второго. Дж. П. исполнилось двадцать пять, и он собирался поку­пать дом. Говорит, был доволен жизнью.
— Все у меня складывалось замечательно. Дом — полная чаша: жена, любимые детки, никто надо мной не стоял, занимался, чем хотел.
Только почему-то стал чаще прикладываться к бу­тылке. И кто ж объяснит, с чего мы вдруг начинаем вести себя так, а не иначе? В общем, он подсел на пи­во и долгое время пил одно пиво. Сорт не имел ни­какого значения — он пил все подряд, мог пить, гово­рит, двадцать четыре часа в сутки: днем, вечером, перед телевизором — везде. Крепкие напитки тоже употреблял, но только когда вырывался на пикник за город, а это бывало нечасто, и еще в компании. А потом как-то разом, ни с того, ни сего перешел на джин с тоником: как вечер, так он после ужина пе­ред телевизором со стаканом джина с тоником. И чем дальше, тем больше. Говорит, вкус понравился. Те­перь после работы все чаще заезжал куда-нибудь пропустить по стаканчику, а уж потом ехал домой и там еще принимал на грудь. Иногда вообще не появлялся к ужину, есть садились без него. А бывало и так, что приедет к ужину, сядет за стол и ничего не ест: не хочется, перекусил в баре. Мог зайти в дом и с порога запустить пластиковым контейнером с не­съеденным завтраком, а если Рокси пыталась его урезонить, он просто поворачивался и выходил вон. Он стал попивать днем в рабочее время. Говорит, с утра натощак обязательно пропускал стаканчик-дру­гой и только потом пил кофе: это стало таким же ри­туалом, как почистить зубы. На работу брал с собой в пол-литровом термосе водку.
Дальше — молчок. Дж. П. сидит как воды в рот на­брал. В чем дело? — по-моему, я внимательно слушаю: это помогает расслабиться и от собственных мыс­лей отвлекает. Подождав с минуту, я спрашиваю:
— Чего скис, Джэ. Пэ.? Давай дальше.
Парень мнется, пощипывает подбородок, но по­том все-таки продолжает.
В общем, они с Рокси схлестнулись, начались дра­ки. То есть настоящие драки, без дураков. Дж. П. го­ворит, она однажды въехала ему кулаком и сломала нос.
— Вот, посмотри,— показывает он мне шрам на пе­реносице. — Это после перелома.
Но он тоже в долгу не остался, вывихнул ей плечо; в другой раз рассек губу. Причем дрались при детях.
Все пошло вразнос. Но пить он не бросил, да он уже и не мог остановиться, — его несло. Не подейст­вовали даже угрозы отца и брата Рокси. Те покля­лись вышибить ему мозги, если он не перестанет. За­бирай детей и уходи от него, советовали они Рокси. А та ни в какую: я создала эту проблему, я сама и най­ду из нее выход.
И снова пауза. Вижу, сгорбился Дж. П., вжался в стул. Взгляд его скользит за машиной, которая движется по дороге, отделяющей это место от подно­жья гор.
— Джэ Пэ, я хочу знать, чем кончилось. Рассказы­вай, — говорю я.
— Зачем? — пожимает он плечами.
— Давай, давай, так оно лучше, — уверяю я его. Я хочу сказать, лучше выговориться, чем копить в се­бе. — Давай, рассказывай, Джэ Пэ.
Сначала она решила найти себе парня, надеясь за­ново наладить жизнь. Рассказывая об этом, Дж. П. фыркает: мол, где уж замужней женщине, с хозяйст­вом и детьми, найти для этого время?
Я смотрю на него и глазам не верю. Ведь взрослый мужик.
— Было бы желание, — говорю я ему, — а время най­дется. Чего-чего, а времени на эти дела хватит.
Дж. П. кивает:
— Это уж точно.
В общем, узнал он про этого парня и — обезумел: сорвал с Рокси обручальное кольцо, чуть палец ей не оторвал, и кусачками на мелкие части! И смех и грех. Тогда они сильно поцапались. А утром, когда он ехал на работу, его задержала дорожная полиция за вождение в нетрезвом виде. Отобрали права. Больше работать было не на чем — не пешком же по заказам ходить! Ну и плевать, говорит он. Все равно пропадать: за неделю до того случая он упал с кры­ши, сломал большой палец. Мне, говорит, осталось только себе шею свернуть.

Теперь он загорает в заведении Фрэнка Мартина — ищет, за что бы зацепиться. Никто его насильно здесь не держит, как и меня, впрочем. Здесь никого не запирают — хочешь, уходи, но говорят, меньше недели не имеет, смысла, а по-хорошему, как здесь выражаются, — «настоятельно рекомендуют» — пол­месяца или месяц.
Я уже говорил, я здесь второй раз. Когда неделю назад я подписывал чек на недельный срок, — я ни­как не мог его подписать, дрожали руки, — Фрэнк Мартин заметил:
— Выходные — это всегда проблема. Может, на этот раз задержитесь у нас чуть подольше? Скажем, на пару недель? Почему не остаться на две недели? Подумайте, хорошо? Сейчас не надо решать, потом, после скажете.
Он прижал большим пальцем чек, и я поставил подпись. Потом я вышел в коридор — попрощаться со своей подругой.
— Ну пока, — кивнула она в ответ, и, пошатываясь, пошла к выходу.
Уже поздно, надо ехать, а тут еще дождь припустил. Проводив подругу до крыльца, я вернулся в коридор и встал у окна: отодвинув занавеску, я смотрю, как она уезжает. Уезжает на моей тачке, сильно выпившая. Правда, и я не лучше, так что ничего не поделаешь. Боковым зрением фиксирую кресло рядом с батареей и точно приземляюсь на мягкую подушку. Кто-то из сидящих в комнате поднимает голову, смотрит в мою сторону, потом опять утыкается в экран. Я сижу тихо, иногда смотрю, что показывают по телеку.
А ближе к вечеру случилось вот что: входная дверь распахнулась, и два рослых мужика буквально внесли в комнату, где мы смотрели телевизор, како­го-то парнишку — как я потом узнал, это был Дж. П. в сопровождении своих тестя и шурина. Держа пар­ня под локотки, эти двое рысью подбежали к столу Фрэнка Мартина, — старик вручил нашему доктору чек и зарегистрировал Дж. П. Потом они вдвоем бы­стренько отвели его наверх — не иначе как уложили в постель. Потому что и минуты не прошло, как оба были уже внизу и ринулись к выходу: видно было, что они хотели как можно быстрее убраться отсю­да, — сдать Дж. П. и умыть руки. Я их не виню — с ка­кой стати? Откуда мне знать, как бы я повел себя на их месте?
А через день, к вечеру, мы с Дж. П. встретились на крыльце: поздоровались за руку, поговорили о пого­де. Именно в тот день парень первый раз заметил, что у него дрожат пальцы. Уселись мы на крыльце, ноги задрали на перила: сидим себе, откинувшись на спинки стульев, будто про цыпочек своих разговари­ваем. Вот тогда-то Дж. П. и рассказал мне эту исто­рию.

Сегодня небо затянуло, на улице похолодало, но сидеть снаружи еще можно. На крыльцо, докурить сигару, выходит Фрэнк Мартин: на нем толстый сви­тер, до верху застегнутый на молнию. Роста он не­большого, коренастый. Голова вжата в плечи, воло­сы седые, курчавые. При его телосложении голова смотрится слишком маленькой. Он стоит, широко расставив ноги, скрестив на груди руки, зажав в зу­бах сигару. Стоит и смотрит вдаль, на горы по ту сто­рону долины, а сигара так и ходит у него во рту. Сто­ит как победитель: ему ли не знать, каковы ставки в этой игре?
Дж. П. сразу сникает, делается тише воды ниже травы. Я швыряю окурок в ведерко из-под угля, а сам смотрю вопросительно на своего напарника: тот только сильнее вжимается в стул. Сидит нахохлив­шись, подняв воротник. Какого черта? — недоуме­ваю я про себя. А Фрэнк Мартин делает затяжку и медленно провожает взглядом выпущенное кольцо дыма; потом, задрав кверху подбородок, выдает:
— В-о-о-н там — видите? — на той стороне долины Джек Лондон выстроил себе дом. Видите вон тот зе­леной холм? — как раз за ним. И что вы думаете? — спился Джек Лондон: алкоголь его доконал. А ведь он мог бы дать любому из нас сто очков вперед, но даже он не справился. Извлекайте уроки, парни.
Сказал и посмотрел на остаток сигары: все, вы­шла — он отбросил ее в ведерко. Потом, помолчав, добавил:
— Захотите почитать, пока вы здесь, — очень сове­тую взять одну его книжку, называется «Зов пред­ков». Слыхали? Она наша собственная. Это история про зверя, который наполовину собака, наполовину волк. Ну ладно — проповедь закончена.
Он поддернул штаны, оправил свитер и говорит:
— Все, я пошел. Увидимся за обедом.
— Рядом с ним чувствуешь себя тлей, — замечает Дж. П., когда тот скрылся. — При нем я кажусь себе тлей. Мотает головой. Потом вспоминает: — Джек Лондон — вот это имя! Мне бы такое! С таким-то именем...

Первый раз меня привезла сюда жена. Тогда мы еще были вместе, пытались что-то склеить. В об­щем, приехали сюда с ней, и, помню, она задержа­лась часа на два — о чем-то они с Фрэнком Мартином беседовали наедине. Потом она уехала, а утром он отвел меня в сторону и говорит:
— Думаю, мы вам поможем. Только вам нужно очень этого захотеть и постараться нас услышать.
Но я не знал, чем они сумеют мне помочь и суме­ют ли вообще. Одна моя половина ждала помощи, но ведь есть и другая половина.
На этот раз меня привезла сюда моя подруга. Это она сидела за рулем моей машины. Ехали по дождю.
Всю дорогу пили шампанское. Когда подъехали к ме­сту, мы оба были уже хорошие. Она хотела меня вы­грузить, развернуться и уехать обратно: у нее дома масса дел, — завтра ей на работу. Она секретарша, и фирма у нее приличная, продают какую-то электро­нику. И потом, ее ждет сын. Наглый, скажу я вам, мо­локосос. Я-то хотел, чтобы она сняла номер в гости­нице, переночевала и поехала обратно утром. Я так и не знаю, снимала она комнату или нет. С того дня, как она поднялась со мной по ступенькам в кабинет Фрэнка Мартина и сказала ему с порога: «А вот и мы», от нее никаких вестей.
Но я не обижаюсь. Она и представить себе не мог­ла, на что себя обрекала, согласившись, чтобы я жил у нее — ну, после того, как моя жена меня выставила. Наоборот, мне ее жаль. И дело вот в чем: накануне Рожества она получила результат теста на рак шей­ки матки, и прогнозы оказались неутешительные. Ей нужно было идти на прием к врачу, причем сразу после праздников. В общем, было от чего запить. Помню, купили мы тогда выпивку, еду и пили не­сколько дней подряд, до самого Рождества. Нам да­же Рождество пришлось идти отмечать в ресторан, поскольку ей было не до кухни. Вместе с ее наглым молокососом мы, помню, открыли рождественские подарки и потом втроем отправились в ближайшую закусочную, где готовят стейки. Есть мне не хоте­лось, я взял себе немного супу и горячую булочку. С супом хорошо пошла бутылка вина — моя подруга то­же выпила. Потом, уже дома, мы переключились на «Кровавую Мери», и следующие два дня я ничего не ел, кроме соленых орешков. Ну и, конечно, пил: я выпил, наверно, ведро бурбона. Куда дальше? Я ей и сказал тогда: «Милочка, пакую вещи, еду назад к Фрэнку Мартину».
Она стала объяснять сыну, что ей придется уехать на несколько дней и что ему нужно будет самому гото­вить. Но только собрались закрыть за собой дверь, как этот ублюдок развизжался на всю округу: «Ну и черт с вами! Уезжайте! Пропади вы пропадом!» Каков, а?
На выезде из города мы остановились купить шампанского в магазинчике, где торгуют спиртным навынос. По пути прихватили пластиковые стакан­чики, купили ведерко жареных окорочков, загрузи­ли все это в машину и под проливным дождем отпра­вились к Фрэнку Мартину, — потягивая шампанское и слушая музыку. Она вела, я переключал музыку и разливал. Хотелось праздника, а он все не наступал. К окорочкам мы так и не притронулись.
Надеюсь, она вернулась домой жива-здорова. Ес­ли бы что-то случилось, мне бы наверняка сообщи­ли. А так, ни она, ни я друг другу не позвонили; мо­жет, она уже была у врача, а, может, нет. Может, это вообще все ошибка: может, результаты теста перепу­тали, — такое бывает, правда? Но раз у нее моя маши­на, и я оставил в ее доме свои вещи, значит, мы обя­зательно хотя бы раз еще встретимся.
...Звонит колокол — такие раньше были в ходу на старых фермах, а здесь им созывают к столу. Мы с Дж. П. поднимаемся и идем в дом. Да и зябко уже си­деть на крыльце — холодает; когда говоришь, изо рта идет пар.

Утром 31-го пытаюсь дозвониться жене — никто не отвечает. Но это нормально. Ничего не подела­ешь. Последний раз мы с ней говорили по телефону недели две назад, и ничего хорошего из этого не вы­шло: накричали друг на друга, я ее пару раз обозвал, она меня обругала «пьянью» и повесила трубку — вот и весь разговор.
А сейчас меня снова потянуло с ней поговорить — мы ведь так ничего и не решили. И потом, я оставил у нее кое-какие свои вещи.
Тут среди ребят есть один — хвастается, будто ез­дит по всему миру: в Европу, еще куда-то. Не знаю, может, врет, может, правду говорит — бизнесом вро­де занимается. Еще он говорит, что свою меру знает и вообще он не понимает, зачем ему тут у Фрэнка Мартина прохлаждаться. Только одно не сходится: парень не помнит, как сюда попал. Хохочет: ну не помню, хоть убей! Говорит:
— Каждый может отрубиться, — это ничего не до­казывает.
— Он не алкаш, — внушает он нам, точно мы дети ма­лые.
— Назвать человека алкашом — это серьезное об­винение, — развивает он свою мысль. — Такими сло­вами хорошего человека можно запросто утопить.
Он говорит, что напрасно клал лед в виски с во­дой, — этот самый лед его и доконал, это из-за него вырубаешься.
— У тебя есть кто-нибудь в Египте? — обращается он ко мне. — Могу свести кое с кем.
Мы провожаем Старый год роскошным ужином из стейка и запеченного картофеля. Расщедрился Фрэнк Мартин! Я чувствую, что снова проснулся ап­петит, я подбираю все до кусочка у себя на тарелке и не прочь съесть добавку. Кошу глазом в тарелку Крошки Тайни: черт побери, у него все стынет — к стейку даже не притронулся! Да, после того удара па­рень сильно сдал, а ведь намеревался встречать Но­вый год у себя дома — в домашнем халате, домашних тапочках, сидя на диване перед телевизором, рядом с женой. Куда там! Теперь он боится отсюда трогать­ся. И я его понимаю: стукнуло один раз, значит, может стукнуть еще. После того случая я что-то больше не слышал от него баек про всякие его шалости — его вообще не слышно не видно. Спрашиваю, будет ли он есть стейк, и он молча подвигает ко мне свою тарелку.
Ближе к полуночи в гостиную заходит Фрэнк Мар­тин — показать нам, какой он приготовил торт: не все еще ушли спать, несколько человек сидят у телевизо­ра, смотрят новогодний репортаж с Таймс-сквер. Фрэнк Мартин подходит с блюдом поочередно к каж­дому из сидящих. Понятно, что он заказывал в конди­терской, но все равно есть чем похвастаться: настоя­щий новогодний торт — большой, облитый белой гла­зурью. Сверху розовым кремом выведено: «Счастья в Новом году — понемногу, но каждый день!»
— Не буду я есть ваш долбаный торт! — фыркает парень, который не вылезает из Европы. — Шампан­ского! — хохочет.
Все вместе мы идем в столовую, Фрэнк Мартин разрезает торт. Я сижу рядом с Дж. П.: он съедает два куска и выпивает банку кока-колы. Я съедаю один, а второй заворачиваю в салфетку — на потом.
Дж. П. достает из пачки сигарету, закуривает — ру­ки у него больше не дрожат, — и рассказывает, что за­втра утром в первый день Нового года к нему приез­жает жена.
— Здорово, — киваю я одобрительно. Слизываю с пальца глазурь. — Рад за тебя, Джэ Пэ.
— Я вас познакомлю, — говорит он.
— Я с удовольствием, — отвечаю.
Мы желаем друг другу спокойной ночи. Говорим: «Счастливого Нового года!» Вытерев пальцы сал­феткой, я протягиваю Дж. П. руку: до завтра!
Иду к телефону, опускаю монетку и звоню жене в кредит. Снова долгие гудки. Тогда я решаю позвонить своей подруге, но на полдороге бросаю это дело — я вдруг понимаю, что мне совсем не хочет­ся с ней разговаривать. Она, может, сидит дома, смотрит по телевизору ту же новогоднюю про­грамму, что и я: о чем говорить? Я надеюсь, у нее все в порядке. А если что-то не так, какое мне до этого дело?

Позавтракав и прихватив с собой кружки с кофе, мы выходим с Дж. П. на крыльцо. Небо чистое, но сидеть в свитере и куртке холодновато.
— Она спросила, можно ли привезти детей, — го­ворит Дж. П. — А я ей сказал, лучше оставь детишек дома. Представляешь — везти сюда малышей? Госпо­ди, здесь им делать нечего.
Сидим, стряхиваем пепел в ведерко для угля, за неимением пепельницы. Смотрим вдаль, в сторону долины, где когда-то обитал Джек Лондон. Прихле­бываем кофе. Потом в какой-то момент из-за пово­рота выскакивает машина — за кофе мы и не замети­ли, как она вынырнула.
— Это она! — сообщает Дж. П. Аккуратно ставит на пол рядом с ножкой стула свою кружку и идет встре­чать.
С крыльца мне видно, как женщина за стеклом тормозит, выключает зажигание. Вот Дж. П. подхо­дит к машине, открывает переднюю дверцу. Вот она выходит, вот они обнялись — я невольно отвожу взгляд. Потом снова смотрю в их сторону: Дж. П. бе­рет ее под руку и ведет к крыльцу. Я смотрю на жен­щину во все глаза: это она однажды сломала нос взрослому мужику, родила двоих детей, много стра­дала и, несмотря ни на что, любит — ясно, что лю­бит! — этого парня, с которым сейчас идет под руку. Я поднимаюсь им навстречу.
— Вот, познакомься с моим другом, — обращается Дж. П. к жене. — А это Рокси.
Рокси протягивает мне руку: высокая, симпатич­ная женщина в вязаной шапочке. На ней пальто, теплый свитер, брюки. Я сразу вспомнил про парня на стороне и про кусачки, о которых рассказывал Дж. П. Обручального кольца на пальце у Рокси не вижу — не иначе как собрала все до кусочка и спрята­ла куда-нибудь подальше. Ладонь у нее широкая, кос­тяшки пальцев твердые — тяжелая, видно, у Рокси ручка: такая женщина, если что, может постоять за себя.
— Я много о вас слышал, — говорю я ей, — Джэ Пэ рассказывал, как вы с ним познакомились: дымоход вы прочищали, так ведь, Джэ Пэ?
— Да, точно, — отвечает она. — Чего только не бы­вало, обо всем и не расскажешь, правда, Джэ Пэ? — смеется, и в порыве чувства — видно, ждет не дож­дется — она притягивает к себе Дж. П. за шею и целу­ет его в щеку. И оба прямиком к двери.
— Приятно было познакомиться, — напоследок она оборачивается ко мне. — А он говорил вам, что на сегодняшний день он лучший мастер в своем деле?
— Будет тебе, Рокси, пошли, — торопит ее Дж. П., стоя у двери.
— Нет, не говорил, — не отпускаю я их, — зато он говорил другое: что он всему научился у вас.
— Ну что ж, что правда то правда, — замечает она и снова смеется. Но смеется как-то рассеянно — вид­но, что она что-то обдумывает. В этот момент Дж. П. нажимает на ручку двери, а Рокси кладет свою руку поверх его руки. — Джо, — говорит она тихо, — а мо­жет, мы пообедаем где-нибудь в городе? Можно, я те­бя отсюда увезу?
Дж. П. смущенно закашлялся и говорит:
— Понимаешь, неделя-то еще не прошла. — Он ти­хонько высвободил руку и потер пальцами подборо­док. — Понимаешь, они не хотели бы, чтоб я уезжал раньше срока. А кофе и здесь можно выпить, — пред­лагает он.
— Прекрасно, — отвечает она. Ее взгляд опять ос­танавливается на мне.
— Я рада, что у Джо появился друг. Приятно было познакомиться, — кивает она мне.
И открывает дверь, чтобы войти в дом. В этот мо­мент я говорю ей:
— Рокси, — знаю, что выгляжу, как идиот, но ниче­го не могу с собой поделать. — Рокси, — обращаюсь я к ней. Они оба поворачиваются и смотрят на меня, стоя в дверях. — Пожелайте мне удачи. Без шуток. Мне так не хватает поцелуя.
Дж. П. опускает глаза в пол. Он все еще держится за ручку открытой наполовину двери, — вертит на­балдашником туда-сюда. А я не спускаю глаз с Рокси. В ответ она усмехается.
— Я ведь больше не трубочист, — объясняет. — Дав­но уже не работаю. Разве Джо вам не говорил? Но поцеловать вас я, конечно, поцелую.
Она подходит ко мне, привстает на цыпочки, кла­дет мне руки на плечи, — мужчина я крупный, — и це­лует меня прямо в губы.
— Ну как? — спрашивает.
— Чудесно, — отвечаю я.
— От чистого сердца, — говорит она, и все не уби­рает руки с плеч, смотрит мне в глаза. — Удачи вам! — сказала и опустила руки.
— Увидимся, старик, — говорит Дж. П. Он распа­хивает дверь, пропуская ее вперед, и они входят в дом.
Я остаюсь на крыльце, присаживаюсь на ступень­ку — закуриваю, а сам слежу за рукой — не дрожит ли? Дрожит. Отбрасываю спичку в сторону. С самого утра руки дрожат, и выпить тянет. В общем, труба дело, хорошо еще, ничего не сказал об этом Дж. П. Я пытаюсь переключиться.
Вспоминаю все, что слышал от Дж. П. про трубо­чистов, и вдруг ни с того ни с сего припомнился мне наш самый первый с женой дом. Трубы в том доме не было, поэтому с чего он мне вдруг привиделся, не знаю. Но я отчетливо его увидел и вспомнил то утро, когда снаружи раздался какой-то шум, а жили мы в том доме всего ничего, пару недель. Раннее воскрес­ное утро, в спальне полумрак, в окошко проникает реденький свет. Я прислушался: кто-то возится у сте­ны дома. Одним махом я соскочил с постели и босой побежал к окну посмотреть.
— Господи! — испуганно вскрикнула жена, спросо­нок не поняв, что происходит. Потом залилась то­неньким смехом: — Это же мистер Вентурини. Про­сти, я забыла тебе сказать. Он сегодня собирался с утра прийти красить стены. Сказал, что придет ра­но, до жары. А я, глупая, забыла, — она стукает себя ладошкой по лбу. — Иди ко мне, дорогой. Бог с ним.
— Я мигом, — отвечаю ей.
Раздвигаю шторы, а там, с наружной стороны до­ма стоит стремянка, и на ней, вытянувшись в пол­ный рост, замер пожилой мужчина в белом комбине­зоне. Сзади, на горизонте, горы, только-только тро­нутые солнцем. Мы со стариком стоим нос к носу по разные стороны окна и смотрим друг на друга. Так значит, старикан в белом комбинезоне — это домо­владелец? Хорошо, пускай. Только комбинезончик-то ему великоват, да и побриться не мешало бы. И по­том, что еще за дурацкая бейсболка на лысине? Ну и чучело! И такая, помню, охватила меня радость от­того, что я — не он, что я — это я и что я у себя в спальне рядом с женой.
Большим пальцем старик показывает себе за спи­ну, в сторону восходящего солнца, картинно вытира­ет лоб — мол, много работы, сынок, некогда. Потом губы его расползаются в улыбке, и только тут я пони­маю, что стою перед ним, в чем мать родила. Я огля­дываю себя, потом снова поднимаю на него глаза и пожимаю плечами: а что другого можно ожидать в такую рань?
Жена хихикает у меня за спиной.
— Оставь, — иди скорей ко мне. Ну же! Быстрень­ко! Ложись скорей в теплую постельку.
Я задергиваю штору, но от окна отхожу не сразу. Сквозь тонкую материю я вижу, как старик кивает головой, будто продолжает начатый разговор: «Иди-иди, сынок, ложись. Я все понимаю — сам был когда-то молодой». Он поглубже надвигает на глаза козы­рек бейсболки и принимается за работу. Берет ве­дерко и начинает карабкаться вверх по лестнице.

Я сижу на крыльце, привалившись к верхней сту­пеньке, положив нога на ногу. Может, ближе к вече­ру я еще раз попытаюсь дозвониться до жены; потом позвоню своей подруге — узнаю, как у нее дела. Вот только бы не нарваться на ее наглеца молокососа. Надеюсь, в тот момент, когда я буду звонить, — если буду звонить, — его не окажется дома: не знаю, чем уж он там занимается, только лучше, чтоб дома его не было. Я пытаюсь вспомнить, читал ли я что-ни­будь у Джека Лондона, — и ничего не припоминает­ся. Хотя нет, был один рассказ, читали, помню, в старшем классе: называется «Разжечь костер». Рас­сказ про то, как где-то на Юконе в мороз замерзает парень. Только представить — его жизнь зависит от того, удастся ему разжечь огонь или нет. Если полу­чится, то у костра он и носки, и одежду сырую высу­шит, и сам обогреется.
Ему таки удается разжечь костер, а потом там что-то случилось. А, да — с ветки прямо в огонь упала шапка снега. И потух костер. А мороз-то крепчает. Наступает ночь.
Я нащупываю в кармане мелочь. Сначала позвоню жене. Если она ответит, пожелаю ей счастливого Нового года. И точка. Ни слова о делах, ни одной резкой ноты, даже если она начнет первая. Если спросит, где я, — скажу как есть. Только никаких но­вогодних обещаний. С этим шутить нельзя. После того, как мы с ней поговорим, позвоню подруге. А мо­жет, позвоню ей первой — не знаю, не решил. Мне ужасно не хочется попасть на ее сына.
— Ну, здравствуй, дорогая, — скажу, услышав в трубке ее голос. — Это я.
Tags: 500 рассказов, американская, зарубежная литература, рассказ
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments