Елена Штурнева (elena_shturneva) wrote,
Елена Штурнева
elena_shturneva

Реймонд Карвер "Близость"



Все равно мне надо на запад по делам, поэтому я и заехал по пути в этот маленький городок, где живет моя бывшая жена. Мы не виделись с ней четыре года. Правда, время от времени, когда меня публиковали, или просто упоминали в газете или журнале (заметка, интервью), — я ей все это пе­ресылал. Что меня к этому побуждало — сказать сложно, почему-то мне казалось: а вдруг ей будет ин­тересно. Так или иначе, ответа никогда от нее ни­когда не было.
Девять часов утра. Я заявился без звонка, и, чест­но говоря, не представлял, что меня здесь ожидает. Но она меня впускает. И вроде бы даже не удиви­лась. Никаких рукопожатий и уж тем более никаких поцелуев. Она провожает меня в гостиную. Только я усаживаюсь — она уже несет мне кофе. И тут же при­нимается за свое. Говорит, что она страдала из-за ме­ня, что я заставил ее почувствовать себя униженной и беззащитной.
Сомнений нет: я снова дома.
— Ты сразу почувствовал вкус к измене, — говорит она. — Тебе всегда нравилось изменять. Хотя нет, не так, — уточняет она. — Во всяком случае, поначалу было не так. Тогда ты был другим. Да и я, наверно, тоже. Все тогда было по-другому, — говорит она. — Да, все началось, когда тебе стукнуло тридцать пять или тридцать шесть — ну да, примерно тогда, где-то на середине четвертого десятка. И понеслось. Ты вообще забыл, что я существую, что я рядом. И так ведь здорово все обстряпал — просто загляденье. На­верное, до сих пор собой гордишься.
— Иногда я готова была кричать, — говорит она, и раз уж я решил ворошить прошлое, то о плохом и пе­чальном лучше не вспоминать, говорит она. — Лучше напрягись и вспомни что-нибудь хорошее, — говорит она. — Разве не было ничего хорошего? Да и вообще давно пора сменить тему. Надоело все уже... Вот где уже... Опять сел на своего любимого конька, — гово­рит она. — Что было — то было, потерянного не вер­нешь, — говорит она. — Трагедия? Да, трагедия, да еще какая, Господь свидетель. Но сколько можно? Тебе са­мому разве не надоело копаться в этом старье?
— Ради бога, давай, наконец, забудем о том, что было, — говорит она. — Не будем бередить старые ра­ны. У тебя ведь наверняка осталась для меня еще па­ра стрел в запасе.
И знаешь, что я думаю? Что у тебя что-то не так с головой. Думаю, ты просто свихнулся окончатель­но. Ну да, ты, конечно, не веришь всему тому, что о тебе говорят. Ни единому слову, ни на минуту, — го­ворит она. — А знаешь, я бы могла им о тебе кое-что рассказать. Пришли их ко мне, я им такого про тебя понарасскажу.
И потом вдруг:
— Ты вообще меня слушаешь?
— Слушаю-слушаю, — отвечаю я. — Я весь внимание.
— А вот этого не надо, — взрывается она, — я и так уже сыта этим по горло, придурок! Тебя вообще сего­дня кто сюда звал? Уж точно не я, черт возьми. Объя­вился тут, здрасьте-пожалуйста. Какого черта тебе от меня нужно? Крови моей хочешь? Еще крови? Все ма­ло тебе? А я-то думала, хватит, накушался уже.
— Считай, что я для тебя умерла, — говорит она. — Я хочу, чтобы меня оставили, наконец, в покое. Все что мне нужно — это чтобы меня оставили в покое и вообще забыли, что я существую. Слушай, мне сорок пять, — говорит она. — Сейчас сорок пять, а потом будет пятьдесят пять, а потом и шестьдесят пять. Так что будь добр, отвали.
— Почему бы тебе не начать все с чистого листа? А за­одно и посмотришь, с чем ты в итоге остался. Отче­го бы, в самом деле, не перевернуть страничку? По­смотрим, как у тебя получится.
Тут ее разбирает смех. Я тоже смеюсь, но это от нервов.
— А знаешь что? — говорит она. — У меня ведь как-то был шанс, но я его упустила. Упустила — и все тут. Вряд ли я тебе об этом раньше рассказывала. А те­перь что? Ты посмотри на меня. Посмотри! Посмот­ри хорошенько, пока есть такая возможность. Ты просто взял меня и выбросил, сукин ты сын. Тогда я была моложе и лучше, ну, как человек, — говорит она. — Наверно, ты тоже, — говорит она. — Просто как человек, я имею в виду. А иначе как? Тогда ты точно был лучше, иначе я вообще бы не стала с то­бой связываться. А ведь я так сильно тебя любила,— говорит она. — Я любила тебя до полного самозабве­ния. Честное слово. Сильнее всего на свете. Да, пред­ставь себе. Сейчас вспомнить — смех да и только. Ты можешь себе такое представить? Когда-то давным-давно мы были с тобой так близки, что даже не верится. Сейчас мне даже чудно, как об этом подумаю. Как поду­маю, что с кем-то могла быть в такой близости. Мы бы­ли так близки, что аж тошно вспоминать. Даже пред­ставить себе не могу, что можно еще с кем-то вот так, чтобы совсем-совсем близко. Больше со мной такого не случалось. Короче, все это я к чему, — говорит она, — я хочу, чтобы никто больше ко мне с этим не лез — никогда. Ты вообще кем себя возомнил? Богом или еще кем-нибудь? Да если уж на то пошло, то ты Богу и подметки-то лизать не годишься, и не только ему, но и всем остальным, кстати говоря. Не с теми, с кем надо, водились, мистер. Хотя почем мне знать? Теперь я даже не знаю, чего я вообще знаю. Я знаю, что мне никогда не нравилось, что ты вечно путался с кем ни попадя. Вот уж что-что, а это я точно знаю. Ты же понимаешь о чем я, да? Я права?
— Права,— говорю я. — Еще как права.
— А ты у нас всегда заранее со всем согласен, да? — ехидничает она. — Слишком легко сдаешься. Впро­чем, ты всегда был таким. У тебя же начисто отсутст­вуют принципы. Лишь бы не нарваться на скандал. Это называется ни нашим ни вашим. Помнишь, как я бросилась на тебя с ножом?
Она говорит об этом как бы невзначай, словно о каком-то пустяке.
— Смутно, — отвечаю я. — Что-то такое припоми­наю, наверняка так мне и надо было. Ну, продолжай. Расскажи, как было дело.
Она мне:
— А-а, теперь я начинаю кое-что понимать. Похо­же, я знаю, зачем ты здесь. Да, я определенно знаю, зачем ты сюда явился, хотя, возможно ты сам не зна­ешь, зачем, впрочем, ты у нас тот еще жук. Все ты знаешь, зачем сюда пришел. Рыбку поудить пришел. За материальчиком для творчества поохотиться. Что, тепло? Я угадала?
— Расскажи мне про нож, — прошу я.
А она мне:
— Если хочешь знать, я до сих пор жалею, что не пустила его в ход. Жаль. Честное слово, очень жаль. Я столько раз об этом думала и, ей-богу, жалею, что я им не воспользовалась. А ведь была возможность. Но я промедлила. Промедлила и проиграла, как сказал какой-то именитый умник. Все-таки стоило пустить его в ход, а дальше — к черту всех и вся. Надо было хоть разок полоснуть тебя по руке. Хотя бы так.
— Все-таки ты этого не сделала, — говорю я. —А ведь я подумал, что ты и впрямь зарежешь, но ты не ста­ла. И я его у тебя отобрал.
— Тебе всегда везло, — это она мне в ответ. — Ты отобрал его и залепил мне пощечину. А я до сих пор жалею, что мне не удалось тебя порезать. Хоть чуть-чуть — осталась бы от меня памятка.
— Да я и так много чего помню, — говорю я. Гово­рю, а сам про себя думаю, что, наверное, зря это я.
А она мне:
— Брат мой, аминь. Вот он, камень преткновения, позволь заметить. В том-то вся и проблема. Но гово­рю же, помнишь ты совсем не то, что следовало бы. Только всякие гадости. То-то я смотрю, ты сразу оживился, стоило мне только обмолвиться о ноже.
И тут же:
— Интересно, ты когда-нибудь о чем-нибудь сожа­лел? Хоть о чем-то, что сейчас там у вас на рынке ко­тируется. Полагаю, немногое. Тебе лучше знать, что именно,ты ведь теперь крупный специалист по этой части.
— Сожалел, — говорю я. — Честно говоря, я не часто над этим задумываюсь, — признаюсь я. — Слово «сожалею» не самое употребимое в моем лексиконе. Я, на­верное, почти никогда не испытываю сожалений. Ко­нечно, я тоже замечаю, так сказать, темные стороны бытия иногда. А вот чтобы сожалеть о чем-то? Это вряд ли.
— Знаешь, кто ты? — раздается в ответ. — Ты самый настоящий сукин сын. Хладнокровный, бессердеч­ный сукин сын. Тебе никогда об этом не говорили?
— Ты говорила, — говорю я. — Тысячу раз.
— Я всегда говорю только правду. Даже если она глаза колет. Попробуй, поймай меня на лжи — не выйдет, — говорит она. — У меня давным-давно глаза на все открылись, но было уже слишком поздно. У ме­ня была возможность, но я ее упустила. Некоторое время я даже надеялась, что ты вернешься. С чего я это взяла? Не иначе как была не в себе. Сейчас тоже могла бы разревется, но этого удовольствия я тебе не доставлю. Знаешь что? — продолжает она. По мне, так если бы даже ты сейчас горел, если бы ты в эту минуту вдруг заполыхал синим пламенем, то я бы ведра воды на тебя пожалела.
И сама смеется над тем, что сказала. А потом ее лицо снова мрачнеет.
— Какого черта ты здесь делаешь? Хочешь еще по­слушать? Я так могу целыми днями. Думаю, я знаю, зачем ты сюда явился, но хотелось бы услышать это от тебя самого.
Не дождавшись от меня ответа и увидев, что я си­жу как сидел, она продолжает:
— После того, как ты ушел, в общем, после этого мне все стало безразлично. Дети, Бог, все. Я даже толком не поняла, от чего мне так паршиво. Просто будто жить перестала. Жизнь шла-шла и вдруг оста­новилась. Причем не разом, а постепенно так, со скрипом. И я все думала: «Если я ничего для него не значу, то тогда я ничего не значу и для себя, и для всех остальных тоже». Вот что было хуже всего. Я думала, сердце не выдержит, разобьется. Да что это я, в самом деле? Оно и разбилось. Конечно, разби­лось. Разбилось — и все тут. И до сих пор разбито, ес­ли тебе интересно. Вот тебе вкратце и весь сказ. Все на одну лошадку, — говорит она. — И пальтишко и шапку. Все-все, на темную лошадку.
— Ты нашел себе кого-то еще, ведь нашел? Долго ли умеючи. И теперь, счастлив. По крайней мере, так о тебе говорят: «Теперь он вполне счастлив». Да-да, я все читала, что ты мне присылал! А ты думал — нет? Послушай, мистер, я всю твою душонку вижу наск­возь. И всегда так было. И тогда я видела ее насквозь, и сейчас вижу. Заруби себе на носу: я всю ее знаю вдоль и поперек как облупленную. Если честно, у тебя не душа, а сплошные джунгли, темный лес, мусорный бачок. Если кому и вправду нужно про тебя чего нако­пать, то пусть поговорят со мной. Уж я-то знаю, из ка­кого ты теста. Пусть только явятся, я им столько про тебя всякого-разного, нарассказываю. Видели, знаем, дружочек мой. Отбыла свой срок. А ты выставлял ме­ня всем на посмешище на своей так называемой рабо­те. Чтобы потом все эти Томы-Гарри дружно меня об­суждали или жалели. Ну, спроси меня, было мне до этого дело или нет. Спроси, как я должна была себя при этом чувствовать. Ну валяй, спрашивай.
— Нет, — говорю я, — не буду я у тебя ничего спра­шивать. Не хочу опять во все это лезть, — говорю я.
— Еще бы ты хотел, черт возьми! И ты сам пре­красно знаешь почему! Милый, ты только не обижайся, но иногда мне ка­жется, что я готова тебя пристрелить, а потом сто­ять и смотреть, как ты дергаешься, — выпаливает она.
И снова:
— Ты ведь даже в глаза посмотреть мне не мо­жешь!
Она говорит, прямо так и говорит, слово в слово: «Ты ведь даже в глаза посмотреть мне не можешь, когда я с тобой разговариваю».
Ну вот, пожалуйста, я смотрю ей в глаза.
— Хорошо. Вот и прекрасно. Теперь, может, во всем разберемся, — говорит она. — Так-то оно лучше. Все знают — по глазам о человеке можно много чего сказать. Но знаешь еще что? Я тебе скажу то, чего те­бе больше никто на свете, кроме меня, сказать не мо­жет. Имею на это полное право. Уж его-то я заслужи­ла, мальчик мой. Ты себя с кем-то спутал. В том-то и дело. Что я вообще могу знать, твердят все, уже не знаю сколько времени, и так разобраться — кто я вообще такая?
— Как бы там ни было, но меня ты точно с кем-то спутал. Я ведь даже фамилию — и то сменила! Все, нет больше ни той фамилии, с которой я родилась, ни той, с которой я жила с тобой, ни даже той, ка­кая была у меня два года назад. К чему это все? Да и вообще какого черта? Я вот что тебе скажу. Я хочу, чтобы меня оставили в покое. Пожалуйста. Это что, преступление? Тебе что, кроме как сюда больше пойти некуда? Ни на какой там самолет часом не бе­жать? Разве тебя в эту самую минуту нигде не ждут?
— Нет, — говорю я. И повторяю еще раз: — Нет. Нигде. Нигде меня не ждут.
А потом я делаю вот что. Я протягиваю руку и сжимаю большим и указательным пальцем краешек ее рукава. И все. Сжимаю на миг — и убираю руку. Она не отстраняется. Она — замирает.
И тогда я делаю вот что. Я опускаюсь на колени, это я-то, такой здоровенный парень, и хватаюсь руками за подол ее платья. Что я делаю здесь, стоя на коленях на полу? Мне и самому хотелось бы понять. Но я знаю, что именно здесь мне сейчас и нужно быть, и стоять вот так, вцепившись в подол ее платья.
С минуту она сидит не двигаясь, молча. Но через минуту снова начинает говорить. Эй, да брось ты, в самом деле, все нормально, дурачок. Ведешь себя иногда хуже маленького. Ну, вставай же. Поднимай­ся, тебе говорю. Слушай, правда, все нормально. У ме­ня уже все прошло. Не сразу, но прошло ведь. А ты как думал? Думал, не пройдет, что ли? А тут ты прихо­дишь, и опять всплывает вся эта муть, весь этот кош­мар. И мне потребовалась разрядка. Но и ты, и я, мы оба прекрасно знаем, что все это уже давным-давно позади, говорит.
— Долгое, очень долгое время, дорогой мой, я была безутешна. Безутешна, — повторяет она. — Можешь за­писать это слово к себе в блокнотик. Могу сказать по опыту, что во всем английском языке нет слова пе­чальней этого. Ну да ладно, в конце концов все про­шло. Кто-то из великих сказал, что время — джентль­мен. Или, может, усталая старуха, это уж кому как больше нравится. Теперь у меня есть своя жизнь, — го­ворит она. — Она другая, не такая, как у тебя, но, ду­маю, нам незачем сравнивать. Главное, что это моя жизнь, и чем старше я становлюсь, тем лучше должна это понимать. В любом случае, не стоит так сильно огорчаться, — говорит она. — Если слегка — то это ни­чего. Слегка тебе не повредит, в конце концов, по-дру­гому и не бывает. Даже если ты не в состоянии сподо­биться хоть на грамм сожаления. А теперь вставай и уходи, — говорит она. — Муж скоро придет обедать. И как прикажешь ему все это объяснять?
Бред, конечно, полный, но я так и стою перед ней на коленях, не выпуская подол ее платья. Не хочу выпускать, словно какой-то настырный терьер, а ко­лени мои будто прилипли к полу. И я не могу поше­велиться. А она:
— Вставай сейчас же. Ну что это такое? Тебе ведь еще от меня что-то нужно. Чего ты хочешь? Хо­чешь, чтобы я тебя простила? Ты поэтому так себя ведешь? Я угадала? Для того ты и проделал весь этот путь. Да еще эта история с ножом, которая так тебя вдохновила. По-моему, ты забыл уже все подробнос­ти. И тебе нужно было, чтобы я тебе напомнила.
— Ладно, так и быть, я кое-что тебе скажу, только уй­ди, ладно?
— Я прощаю тебя. Ну что, доволен? Так лучше? Те­перь ты счастлив? Только поглядите на него, какой счастливый, — говорит она.
Но я стою как стоял, на полу, на коленях.
Она мне:
— Ты слышишь, что я тебе говорю? А теперь ухо­ди. Эй, ну что же ты, дурачок. Милый, я же сказала, что прощаю тебя. Мы тут даже вспомнили с тобой эту историю с ножом. Даже не знаю, чем еще тебе помочь. Успокойся, детка, произвел, произвел ты впечатление. А теперь тебе в самом деле пора ухо­дить. Ну, вставай. Вот так. Молодец. Ты же у нас большой мальчик, правда? Шляпу, шляпу не забудь.
— Ты же раньше никогда не носил шляпу. В жизни тебя в шляпе не видела. А теперь, послушай меня, — говорит она. — Посмотри на меня и слушай, что я сейчас тебе скажу.
Она приближается ко мне. Теперь она всего в ка­ких-нибудь трех дюймах от моего лица. Так близко друг к другу мы не были уже очень давно. Я осторож­но перевожу дух, тихонечко, чтобы она не услыша­ла, и жду. Но сердце все равно так и замирает.
— Просто напиши обо всем так, как считаешь нужным, а все лишнее выкинь. Как обычно. Тебе это будет не так уж и трудно, все-таки ты уже столько лет этим занимаешься.
— Ну вот, я все сделала, как ты хотел. Теперь ты сво­боден. По крайней мере, тебе так кажется. Свободен наконец. Шутка, не смейся только. В любом случае, тебе теперь стало легче, разве нет?
Она ведет меня за собой из гостиной.
На ходу говорит:
— Даже не знаю, как бы я объяснила все это мужу, если бы он сейчас пришел. Но теперь-то уже кому ка­кое дело, верно? Ведь в конечном итоге всем уже давно на все наплевать. Да и вообще, все, что могло произойти, уже произошло. Кстати, его зовут Фред. Мужик он порядочный и очень работящий. И еще заботливый.
И вот она провожает меня до двери, которая все это время оставалась открытой. До двери, которая все утро впускала в дом солнце и свежий воздух, и еще звуки с улицы, а мы ничего этого не замечали. Я выглядываю наружу и, Господи, в утреннем небе висит луна, вся такая белая. Не припомню, чтобы я видел в своей жизни что-то подобное. Но я боюсь сказать хоть что-то. Да, я боюсь. Мало ли что может произойти. Вдруг я расплачусь. Или сам не пойму, что сказал.
— Может, когда-нибудь ты вернешься, а может, и нет, — говорит она. — Покой, он ведь ненадолго при­ходит. Скоро у тебя опять станет муторно на душе. Может, из этого всего получится неплохой рассказ, — говорит она. — Но даже если и так, я ничего не хочу об этом знать.
Я прощаюсь с Ней. Она не говорит мне больше ни слова. Молча смотрит на свои руки, потом прячет их в карманы платья. Качает головой. Возвращается в дом и на этот раз закрывает за собой дверь.
Я иду по тротуару прочь. На том конце квартала какие-то дети пинают футбольный мяч. Но это не мои дети, и не ее. Повсюду одни сплошные листья, даже в канавах. Куда ни глянь, везде кучи этих листь­ев. Я иду, а они все срываются и падают с веток. Ша­гу не сделаешь без того, чтобы не наступить на лис­тья. Кому-то придется порядком потрудиться. Кому-то придется взять метлу и все убрать.
Tags: 500 рассказов, американская, зарубежная литература, рассказ
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments