Елена Штурнева (elena_shturneva) wrote,
Елена Штурнева
elena_shturneva

Грэм Свифт " Антилопа Хоффмейера"

У дяди Уолтера была своя теория насчет ценности зоопарков. Сидя во главе стола и озирая нас всех, он говорил: "Зоопарки смиряют нашу гордыню. Приходя туда, мы — всего-навсего люди, случайные фавориты эволюции — должны думать о том, что у нас никогда не будет скорости гепарда, силы медведя, красоты газели, проворства гиббона, зоопарки не дают нам зазнаваться; они показывают, как мы несовершенны…"
Заговорив на излюбленную тему, он неумолимо продолжал в том же духе, со смаком перечисляя достоинства одного животного за другим, так что я, развитой мальчишка, почти круглый отличник, для которого зоопарки были в первую очередь царством отвратительной вульгарности — подсовывания слонам оберток от мороженого, ухмылок перед совокупляющимися обезьянами, — не мог не откликнуться на его дифирамбы одним словом: "Клетки".
Но дядю Уолтера это не обескураживало. Он продолжал свою речь, потом завершал ее тем же рефреном: "…показывают, как мы несовершенны", — и, предоставляя нам возможность спокойно поглощать домашнее печенье и лимонный пирог-меренгу, приготовленные его женой, откидывался на спинку кресла, точно его правота не подлежала никакому сомнению.
Насколько я знал, мой дядя не был верующим человеком; но иногда, после подобных разглагольствований почти в библейском стиле, на его лицо ложилась аскетическая безмятежность, как у византийского святого. Это заставляло вас на мгновенье забыть о настоящем дядином облике: бледная кожа, глаза навыкате, пальцы и зубы в табачных пятнах — ни дать ни взять школьник, перепачканный чернилами, — рот, имевший склонность подергиваться и вырабатывать больше слюны, чем он мог удержать, и менее заметная общая неуклюжесть, как будто ему было неловко в собственном теле. Каждое воскресенье, когда мы приходили к нему на чай, — эти чаепития устраивались в тесной комнате, заваленной книгами, фотографиями, аттестатами и старыми чучелами насекомоядных, словно викторианская гостиная, где регулярно собираются "энтузиасты", — он обязательно угощал нас очередной проповедью об этическом значении зоопарков. Дойдя до конца, он принимался раскуривать трубку, а его жена (моя тетка Мэри), маленькая, похожая на мышку, но не лишенная привлекательности женщина, смущенно вставала и начинала убирать тарелки.
Жил он в Финчли, а работал помощником старшего смотрителя в одной из секций городского зоопарка, где содержались млекопитающие. Фанатик своей профессии, он в любой момент был готов оставить родной дом ради совсем иного мира. После двадцати пяти лет брака он обходился с женой так, словно до сих пор не слишком хорошо уяснил себе, какого обращения она требует.
Мы жили в сельской местности, под Нориджем. Возможно, я так скептически относился к этому изобретению — зоопаркам — лишь оттого, что был, по моим понятиям, более близок к природе, чем дядя Уолтер. Недалеко от нашего дома росли леса, остатки прежних королевских охотничьих угодий, где иногда можно было мельком увидеть дикую лань. Но потом, еще в пору моего детства, лани исчезли. Примерно раз в полтора месяца мы ездили в Лондон навестить деда с бабкой, которые жили в Хайгейте. Эти уикэнды непременно завершались визитом к дяде, который обычно встречал нас в зоопарке, а потом вел к себе домой пить чай.
Я презирал Лондон по той же причине, какая заставляла меня насмехаться над зоопарками и хранить верность своим деревенским корням. На самом деле я любил животных — и не мог отрицать, что мой дядя знает о них многое. Однако мои увлечения вряд ли позволили бы мне надолго остаться в провинции. Я получил степень по математике. В одно из таких воскресений дядя Уолтер и познакомил нас, своих гостей, с антилопами Хоффмейера. В зоопарке была пара этих редких и очень изящных животных, которая как раз тогда, к великому восторгу персонала (и дяди особенно), произвела на свет потомство — одну самочку. Широкая публика еще не допускалась ни к родителям, ни к новорожденной, но мы получили-специальное разрешение.
Рыжевато-коричневые, на ножках-прутиках, даже взрослые не выше восемнадцати дюймов от пола, эти нежные создания глядели на нас снизу вверх своими темными, кроткими глазами; бока их постоянно вздрагивали, и дядя Уолтер велел нам не подходить слишком близко и делать только самые плавные движения. Новорожденная самочка, дрожащая рядом с матерью, была не крупнее щенка, но казалась гораздо более хрупкой. Дядя Уолтер пояснил нам, что они принадлежат к одному из многих видов крошечных антилоп, которые водятся в густых лесах Западной и Центральной Африки. Этот конкретный вид был открыт и описан как имеющий уникальные особенности лишь в конце сороковых годов. Двадцать лет спустя исследования показали, что на воле этих животных больше не существует.
Мы осмотрели троих грустных уцелевших пленников и были соответствующим образом тронуты.
— Ох, какие душечки! — воскликнула моя мать, пожалуй слегка нарушив правила этикета.
— И заметьте, — сказал дядя Уолтер, сидевший на корточках внутри клетки, — крошечные рожки, большие глаза — ночной образ жизни, естественно, — а ноги, ниже колен, не толще моего пальца, но позволяют им прыгать в высоту на целых десять футов.
Он вытер уголок рта и вызывающе поглядел на меня.
Причина дядиной привязанности к этим животным крылась не только в их исключительной редкости, но и в его личном знакомстве с их тезкой и первооткрывателем — самим Хоффмейером.
Этот зоолог, уроженец Германии, работал и писал свои труды во Франкфурте, пока его не вынудили уехать оттуда в Лондон (это случилось в тридцатые годы). Он планировал экспедиции в Конго и Камерун, которые из-за войны пришлось отложить, но в 1948-м Хоффмейер все-таки попал в Африку и вернулся с триумфом, обнаружив еще не описанный вид карликовой антилопы. До этого он успел осесть в Лондоне и свести дружбу с моим дядей, начавшим работать в зоопарке приблизительно в ту пору, когда Хоффмейер появился в Англии. Чтобы серьезный, одаренный зоолог стал якшаться с пусть даже ревностным, но необразованным смотрителем — это, конечно, было далеко не в порядке вещей.
В течение следующих десяти лет Хоффмейер совершил еще три путешествия в Африку и подробно изучил как новооткрытый, так и некоторые другие виды лесных антилоп. Затем, в 1960 году, опасаясь, что местные охотники совсем истребят уже и без того редких антилоп Хоффмейера (их мясо и шкуры ценились весьма высоко), он привез три пары этих животных с собой в Европу.
В те дни черные жители Конго и европейцы безжалостно убивали друг друга. Спасение Хоффмейером не только собственной шкуры, но и шкур шести его драгоценных спутников было научным подвигом, имеющим мало параллелей. Две пары были отправлены в Лондон, а третья во Франкфурт — в тот зоопарк, где Хоффмейер работал до прихода к власти нацистов. Животных оказалось очень трудно содержать в неволе, но второе поколение — хотя, увы, и более мелкое — все же удалось вырастить. История этого достижения (в которое внес свою лепту и мой дядя), постоянной и хлопотливой переписки между соответствующими секциями Франкфуртского и Лондонского зоопарков не менее удивительна, чем отчет о приключениях Хоффмейера в Конго.
Однако у этого вида было мало шансов на выживание. Спустя четыре года после того, как дядя Уолтер показал нам свое маленькое трио, численность всей искусственной популяции, когда-то достигавшая десяти особей, упала до трех — той самочки, которую мы видели еще в младенчестве и с которой трудно было связывать большие надежды, и пары во Франкфурте. Потом, как-то зимой, франкфуртская самка умерла; а ее друга-самца, тоже не очень сильного и никогда не знавшего лесных дебрей, где жили его предки, посадили в герметическую клетку и реактивным самолетом, в сопровождении опытных ветеринаров, отправили в Лондон.
Так дядя Уолтер стал хранителем последней пары антилоп Хоффмейера, а следовательно, несмотря на свой низкий статус, фигурой довольно значительной и истинным наследником Хоффмейера — если и не в академическом плане, то в личном.
"Хоффмейер, — повторял мой дядя в те вечера, когда мы пили у него чай, — Хоффмейер… мой друг Хоффмейер…" Его жена поднимала глаза и поспешно пыталась сменить тему. И мне чудилось, будто я вижу щель в его не так уж ладно сидящих доспехах.
Когда я впервые приехал в Лондон после получения степени, мне предстояло прожить с дядей около четырех месяцев (возможно, вернее было бы сказать "последние четыре месяца"). Это произошло вскоре после кончины тети Мэри, вызванной каким-то скоротечным недугом. Я получил работу в политехническом институте на севере Лондона, и родители договорились с дядей Уолтером, что, пока я не встану на ноги и не подыщу себе квартиру, его наполовину опустевший дом в Финчли будет также и моим. Я принял это одолжение, но на душе у меня было неспокойно.
Дядя Уолтер встретил меня с угрюмой вежливостью. Во всем доме с его многочисленными следами женского присутствия, рассеянными среди книг и пепельниц, витал дух невосполнимой утраты. Мы никогда не говорили о тетке. Мне не хватало ее печенья и лимонных пирогов. Дядя, все кулинарные познания которого были связаны с приготовлением корма для его любимых копытных, поглощал огромные количества недоваренных или вовсе сырых овощей. По ночам — наши спальни выходили в один коридор — я слышал, как он рыгает и переливчато храпит в большой двуспальной кровати, которую прежде делил с женой, а позже, под утро, что-то торжественно бормочет во сне — или не во сне, поскольку теперь у него все время был отрешенный вид человека, ведущего непрерывный внутренний разговор с самим собой.
Однажды в три часа утра, заметив свет в ванной, я услыхал, как он плачет за дверью.
Дядя Уолтер уходил в зоопарк раньше, чем я просыпался; каждые вторые сутки он дежурил там допоздна, так что в иные дни мы не виделись совсем. При встречах же он говорил со мной холодно и коротко, точно застигнутый на чем-то постыдном и пытающийся скрыть свое замешательство. Однако порой мы оба оказывались более расположены к общению; тогда он набивал трубочку и, забыв раскурить ее, начинал рассуждать в своей важной, педантичной, чуть ли не пророческой манере, довольный, что ему есть с кем поспорить. Иногда я тоже бывал рад — потому что дядя Уолтер раздобыл мне бесплатный пропуск в зоопарк — улизнуть от машин, от расплывчатой многоликости до сих пор чуждого мне города в еще более странный, но и более уютный мирок на берегах Риджентс-канала. Дядя встречал меня в своем рабочем комбинезоне, и я, привилегированный посетитель, которому полагалось надевать специальные резиновые боты, шел вслед за ним в закрытый для публики питомник, дабы увидеть безутешно посапывающих в своей бетонной каморке пару хрупких, робких, изнуренных неволей антилоп Хоффмейера.
— Но какой в этом смысл, — однажды сказал я дяде Уолтеру, — говорить, что существует вид, которого еще никто не обнаружил? — Мы сидели в его гостиной и беседовали о неоткрытых видах (каким некогда была антилопа Хоффмейера) и, наоборот, о почти вымерших видах и о важности их сохранения. — Если вид существует, но никто об этом не знает — разве это не то же самое, как если бы он не существовал вовсе?
Он посмотрел на меня с опаской, почти глуповато. Где-то в его душе, я знал, еще теплится слабая надежда на то, что в сердце африканских джунглей до сих пор живут антилопы Хоффмейера.
— Итак, — продолжал я, — если нечто заведомо существующее перестает существовать, не уравнивается ли оно, по сути, с тем, что существует, но о чьем существовании никому не известно?
Дядя наморщил свой бледный лоб и выдвинул вперед нижнюю губу. Два вечера в неделю, чтобы немного подработать, я читал лекции по философии (на что не имел формального права) взрослым вольнослушателям и любил подобным образом побаловаться с реальностями. Я мог бы заставить дядю принять недоказуемую возможность существования додо.
— Факты, — откликнулся он, выбивая трубку, — научные данные… добросовестные исследования… как те, что проводил Хоффмейер… — скачущим пунктиром, выдававшим его внутренний дискомфорт.
Я знал, что в душе он не ученый. Он был достаточно начитан для того, чтобы стать профессиональным зоологом, но никогда не пошел бы на это, поскольку любил, по его словам, работать с животными, а не "над" ними. Тем не менее, если ему грозила опасность проиграть спор, он — пусть неохотно и виновато — все же прибегал к помощи всесильной науки.
— Наука… имеет дело только с известным, — выпалил он со страдальческим, чуть ли не обиженным видом, хотя далекий огонек в его глазах сказал мне, что он уже тщательно рассмотрел и взвесил мои аргументы и, несмотря на все старания, не в силах противиться их соблазну.
— Пускай мы что-то обнаружили или что-то прекратило свое существование, — продолжал я, — от этого ничего не меняется, так как сумма всего существующего остается суммой всего существующего.
— Вот именно! — сказал дядя, словно это было решающим возражением. Он откинулся на спинку кресла и поднес к губам стакан пенистого портера, стоявший на подлокотнике ("Гиннесс" был единственным баловством, которое позволял себе мой дядя).
Я попытался подвести его к тяжелому вопросу о том, почему — если мы готовы допустить, что иные виды могут навсегда остаться неизвестными, могут появляться и исчезать без следа в далеких лесах и тундре, — почему мы все-таки считаем, что должны спасать от небытия виды, которым грозит вымирание, только потому, что знаем о них; почему мы должны забирать их представителей из привычной среды обитания, сажать в самолеты, заключать, как антилоп Хоффмейера, в стерильные клетки.
Но у меня не повернулся язык. Это было бы чересчур — я не хотел так грубо наступать дяде на больную мозоль. Кроме того, я сам чувствовал оборотную сторону собственного вопроса. Мысль, что на свете могут существовать животные, о которых мы ничего не знаем, волновала меня — я относился к этому далеко не так равнодушно, как, например, к существованию в математике мнимых чисел. Дядя Уолтер наблюдал за мной, без помощи рук передвигая трубку из одного угла рта в другой. Я подумал о зоологическом термине "жвачное" и о выражении "пережевывать мысли". И сказал совсем не то, что собирался сказать:
— Главное не в том, какие виды существуют и какие нет, а в том, что при всем разнообразии известных видов нам нравится изобретать новые. Подумай о мифологических существах — грифонах, драконах, единорогах…
— Ха! — сказал дядя, внезапно угадав мои сокровенные чувства, что прямо-таки потрясло меня. — Да ты завидуешь тому, что у меня есть мои антилопы.
Но я ответил с такой же проницательностью, удивившей меня в равной степени:
— А ты завидуешь Хоффмейеру.
К тому времени положение двух антилоп стало вызывать серьезное беспокойство. Они не спарились, когда их впервые свели вместе, и теперь, по наступлении второго брачного сезона, снова не проявляли к этому никакой охоты. Поскольку самец был сравнительно слабой особью, возникли опасения, что утеряны последние шансы добиться потомства и таким образом уберечь вид от вымирания, пусть лишь ненадолго. В этот период дядя Уолтер, как и прочие служители зоопарка, пытался склонить животных к брачному союзу. Я гадал, можно ли это сделать. Антилопы казались мне двумя одинокими, неприкаянными существами, абсолютно безразличными друг к другу, хотя они и составляли вдвоем целый вид.
Но дядя был явно поглощен своей задачей — помочь новому поколению антилоп появиться на свет. После теткиной смерти прошло много недель, а с лица его не сходило выражение глубокой внутренней сосредоточенности; трудно было сказать, то ли он скорбит по жене, то ли переживает за своих бесплодных питомцев. Мне впервые пришло в голову — почему-то мальчишкой, несмотря на все наши воскресные чаепития, я никогда об этом не думал, — что у них с теткой не было детей. Представить моего дядю — долговязого и слюнявого, с вечно желтыми от никотина зубами и пальцами, источающего запахи портера и сырого лука — в роли производителя потомства было нелегко. Однако в некотором другом смысле этот человек, способный по вашей просьбе с ходу перечислить все известные виды Cervinae или Hippotraginae, был полон жизни. В те поздние мартовские вечера, когда он возвращался домой с унынием на лице и я спрашивал его, теперь уже с едва уловимым следом сарказма в голосе: "Нет?" — а он отвечал, снимая сырой плащ, качая понурой головой: "Нет", я начал подозревать, сам не зная отчего, что он по-настоящему любил мою тетку. Хотя он толком не умел проявлять свои нежные чувства, хотя он бросил ее, как муж, проводящий все уик-энды на рыбалке, ради своих животных — все-таки где-то в этом доме в Финчли, втайне от меня, существовал целый мир посмертной любви к его жене.
Как бы там ни было, в ту пору меня достаточно занимала моя собственная личная жизнь. Один в незнакомом городе, я изредка заводил себе полуслучайных подруг и иногда приходил с ними в дядин дом. Не зная, какой будет его реакция, опасаясь духа научного целомудрия, гнездящегося среди книг по зоологии и чучел животных, я следил за тем, чтобы эти визиты совершались в отсутствие дяди1 Уолтера, и убирал из своей спальни все мелочи, которые могли бы меня выдать. Но вскоре я почувствовал, что мои шалости не остались для дяди секретом. Возможно, у него был нюх на такие вещи, как у его питомцев. Более того — мои развлечения подтолкнули его к редкому по искренности признанию. Ибо однажды вечером, после нескольких бутылок портера, мой дядя, который не моргнув глазом стал бы изучать с близкого расстояния половые органы гну или окапи, промолвил дрожащими губами, что за тридцать лет брака он ни разу не смог "без душевного трепета" приблизиться к тому, что он назвал "укромными уголками" своей жены. Но это случилось позже, когда дела повернули к худшему.
— Завидую Хоффмейеру? — сказал дядя. — С чего это я стал бы завидовать Хоффмейеру? — Его рот дернулся. Спинку его кресла украшала салфеточка-подголовник: тетка любила вязать крючком.
— С того, что он открыл новый вид.
Произнося эти слова, я уже понял, что называю не единственную причину для зависти. Другой причиной было то, что Хоффмейер в некотором роде обеспечил себе бессмертие. Человек может умереть, но — во всяком случае, пока существуют открытые им животные — имя его не погибнет.
— Но… Хоффмейер… зоолог. А я? Знай навоз убираю. — Дядя Уолтер вернулся к своему самоуничижительному стаккато.
— Расскажи мне о Хоффмейере.
Имя Хоффмейера, его подвиги не сходили с языка у моего дяди, но о самом человеке не складывалось практически никакого представления.
— О Хоффмейере? Ну… признанный специалист в своей области. Бесспорный…
— Нет — какой он был? — Я сказал "был", хотя и не знал наверняка, что Хоффмейер умер.
— Какой?.. — Дядя, уже поднявший трубку для расстановки ударений и изготовившийся перечислять научные заслуги Хоффмейера, поднял глаза, на мгновение приоткрыв свой влажный рот. Затем, резко сунув трубку обратно в зубы и сжав рукой ее чашечку, стал вымучивать из себя чуть ли не пародию на воспоминания об "ушедшем товарище". — Как человек, ты имеешь в виду? Отличный малый. Кипучая энергия, неугасимый энтузиазм. Никогда не встречал более славного… Мой закадычный друг…
Я начал сомневаться в реальности Хоффмейера. Его действительная жизнь казалась столь же призрачной и неуловимой, как жизнь антилоп, которых он спас от безымянности. Я не мог представить себе этого доблестного ученого. У него была фамилия еврейского импресарио. Я вообразил, как мой дядя приходит к нему и получает антилоп в качестве атрибута для исполнения некоего уникального эстрадного номера.
Я спросил себя: да существовал ли Хоффмейер вообще?
Дядя, странно набычив голову — одна из тех поз, которые заставляли меня думать, что он может видеть мои мысли, — сказал:
— Он ведь и сюда приезжал, гостил у меня. Много раз. Сидел в кресле, где ты сейчас сидишь, ел за этим столом, спал…
Но тут он внезапно оборвал себя и принялся свирепо сосать трубку.
Мои попытки найти подходящую квартиру не имели успеха. По мере моего привыкания к Лондону он становился еще более безликим, более неумолимым. Видимо, этот город не был создан для того, чтобы в нем преподавали математику. Мои уроки философии приобрели более эзотерическую окраску. Особенно мне удавались лекции о Пифагоре, который не только был математиком, но и верил, что следует воздерживаться от мяса и что души людей могут переселяться в животных.
Через месяц после нашей беседы о Хоффмейере дела неожиданно приняли дурной оборот. Самец антилопы заболел чем-то вроде пневмонии, и судьба пары, а также — насколько нам было известно — всего вида казалась решенной. Дядя возвращался из зоопарка поздно, молчаливый, с вытянутым лицом. Спустя две недели больное животное умерло. Уцелевшая самочка, которую я после этого видел, наверное, раза три, робко, тревожно глядела из своего одинокого загончика, точно сознавала собственную уникальность.
Дядя Уолтер привязался к этой последней антилопе со всем пылом овдовевшей матери, изливающей свою любовь на единственное чадо. Его взгляд стал отсутствующим взглядом мученика. Однажды, во время моего воскресного визита в зоопарк (бывало, что между этими визитами я вовсе не встречался с дядей Уолтером), старший смотритель из его секции, грузный, добродушный человек по фамилии Хеншо, отвел меня в сторонку и заметил, что дяде хорошо бы взять отпуск. Похоже, дядя просил разрешения устроить в клетке антилопы постель, чтобы можно было никуда не отлучаться. Ему довольно простого соломенного тюфяка, сказал он.
Хеншо выглядел обеспокоенным. Я обещал как-нибудь повлиять на дядю. Но, насколько я мог судить, у меня было мало шансов сдержать свое обещание. Дядя являлся домой за полночь и, наполнив прихожую тяжелым портерным духом, сразу прокрадывался наверх. Я чувствовал, что он меня избегает. Даже в свои выходные он отсиживался у себя в комнате. Иногда я слышал его бормотание и шаги; в другие часы там царила тишина, как в тюремной одиночке, так что я начинал подумывать, не пора ли мне, ради него самого, заглянуть в замочную скважину или оставить у двери поднос с его любимой клетчаткой. Временами мы все же сталкивались, как бы случайно, на кухне или в гостиной среди его книг. Я спросил у него (поскольку считал, что сквозь его защитную оболочку может проникнуть лишь агрессивный юмор), не думает ли он, что его роман с самкой антилопы зашел чересчур далеко. Он обратил на меня глубоко уязвленный, страдальческий взгляд, его мокрые от слюны губы подрагивали; затем сказал горько, но вызывающе: "Ты говорил с Хеншо?"
Все вокруг словно объединились против него. В те дни он был удручен еще одним обстоятельством: городские власти собирались проложить новую дорогу между двумя магистралями, которая должна была преобразить микрорайон, пройдя по соседству с дядиным домом. Дядя Уолтер получил предупреждение от властей и вступил в группу местных активистов, борющихся против этого строительства. Он называл городских проектировщиков "засранцами". Это удивляло меня. Мне всегда казалось, что он живет в каком-то особом, старозаветном мире, где царит непререкаемый авторитет Зоологического общества, являющегося единственной святыней и единственным судией. Я считал, что, покуда его периодически окутывают теплые ароматы меха и навоза, он не способен замечать грохот движения на Северной кольцевой, визг реактивных самолетов над Хитроу, высотки и эстакады — или обращать внимание на то, что творится около его дома. Но в одно субботнее утро, когда мы (редкий случай) завтракали вместе под рев экскаваторов за кухонным окном, я осознал свою неправоту. В тот раз дядя поднял глаза от своей овсянки с отрубями и пристально посмотрел на меня.
— Не нравится здесь, а? Хочешь небось обратно в Норфолк? — сказал он.
Его взгляд был пронизывающим. Возможно, на моем лице отражалось разочарование Лондоном — или напряжение, которое было вызвано необходимостью делить с ним крышу. Я что-то уклончиво пробормотал в ответ. Снаружи включили какую-то мощную тарахтелку, и чашки на столе задрожали. Дядя повернулся к окну.
— Подонки, — сказал он. — Знаешь, сколько я здесь живу? Сорок лет. Вырос здесь. Твоя тетя и я… А теперь они хотят…
Его голос поднялся, в нем зазвенел пафос. И я увидел в этом человеке, которого уже начал считать почти свихнувшимся, нелепой жертвой его собственных причуд, проблеск истинной жизни, безвозвратно утерянной, словно на миг приоткрылась дверь в камеру.
Я стал гадать, каков же мой настоящий дядя. В этом доме обитал некто, но этот некто не был моим дядей. Приходя из зоопарка, он все более неслышно пробирался в свою комнату. Он начал уносить к себе в спальню отдельные книги по зоологии из своей "библиотеки" в углу гостиной. Еще он забрал снимки жены, стоявшие в рамочках на книжной полке. В три-четыре часа утра я слышал, как он читает нараспев, точно Псалтирь или поэмы Мильтона, пассажи из "Редких видов" Лейна, "Африканских копытных" Эриксдорфа и из труда, на который я уже давно привык смотреть как на дядину библию, — "Карликовых и лесных антилоп" Эрнста Хоффмейера. В промежутках раздавались тирады, направленные против каких-то воображаемых оппонентов, среди которых были члены комитета по градостроительству и "этот дерьмоед" Хеншо.
Им явно овладела параноидальная вера в то, что весь мир настроен враждебно по отношению к антилопе Хоффмейера и стремится ее уничтожить. У него возникла иллюзия — так позже объяснил мне Хеншо, — что, подобно детям, считающим, будто младенцы рождаются лишь благодаря "крепкой любви", он может только силой своей нежной привязанности к самке антилопы продлить существование ее рода. Он стал избегать меня, словно я тоже участвовал во вселенском заговоре. Мы сторонились друг друга на лестнице, как чужие. Наверное, я должен был бороться против его мании, но что-то говорило мне, что я вовсе не враг ему, а напротив — его последний истинный защитник. Я помнил его слова "скорость гепарда, сила медведя…" Позвонил Хеншо и осторожно намекнул, что дяде следовало бы показаться врачу. Я спросил у Хеншо, вправду ли он любит животных.
Как-то ночью мне приснился Хоффмейер. У него была сигара, галстук бабочкой и театральный бинокль, и он шествовал по джунглям, роскошным и фантастическим, как джунгли на картинах Таможенника Руссо. За ним шли двое носильщиков, в руках у них была клетка, а в ней — жалкая фигура моего дяди. Из подлеска опасливо выглядывало четвероногое существо с лицом моей тетки.
Посещаемость моих лекций по философии падала. Я посвятил два занятия монтеневской "Апологии Раймона Себона". Студенты жаловались, что я веду их странными и обрывистыми тропами. Я пропускал их жалобы мимо ушей. Я уже решил, что летом уеду из Лондона.
Дядя Уолтер вдруг снова стал коммуникабельным. Однажды поутру я услыхал, как он поет на кухне. Высокий, пронзительный тенорок — в нем было что-то удивительно юношеское — негромко выводил "Мы сохраним любовь навеки". Дядя собирался на послеполуденное дежурство и перед уходом в зоопарк готовил себе ранний ленч. До меня доносился запах жареного лука. Когда я вошел, дядя приветствовал меня, как по воскресеньям во время оно, будто я еще не вырос из коротких штанишек: "А, Дерек! Привет, дружок, выпей пива", — сказал он, точно сегодня было что отметить. Он подал мне "Гиннесс" и открывалку. Четыре пустые бутылочки уже стояли на подоконнике. Я не знал, что это — чудесное исцеление или последнее гулянье вроде тех, которые люди устраивают, чтобы потом выброситься с балкона. "Дядя?" — сказал я. Но его липкие губы приоткрылись в загадочной усмешке; лицо выражало сдержанную целеустремленность, словно готовое вот-вот исчезнуть; глаза блестели, точно стоило мне вглядеться в них пристальнее, и я увидел бы там отражение картин и пейзажей, знакомых ему одному.
У меня была с собой папка студенческих работ: вечером предстояло идти на семинар по математике. Он посмотрел на нее с презрением. "Все это… — сказал он. — Стал бы лучше смотрителем в зоопарке".
Он вытер рот. Его длинное желтоватое лицо было в морщинах. Я понял, что на свете нет никого, похожего на моего дядю. Я улыбнулся ему.
Той ночью — кажется, около часу — мне позвонил Хеншо. По его голосу чувствовалось, что он на грани паники. Он спросил меня, видел ли я дядю Уолтера. Я ответил, что нет: после занятий в институте я скоротал остаток вечера в пабе и, вернувшись, сразу лег спать. Возможно, дядя лег еще раньше меня. Хеншо объяснил мне, что охранник в зоопарке обнаружил двери в специальное отделение открытыми; что клетка антилопы Хоффмейера была найдена пустой. Сразу же начались поиски в ближайших окрестностях зоопарка, но никаких следов пропавшего животного замечено не было.
— Позовите дядю! — отчаянно выкрикнул Хеншо. — Найдите его!
Я попросил не вешать трубку. Я стоял в коридоре босиком, в пижаме. На миг безотлагательность моего поручения отступила на задний план: я мысленно увидел, как крошечное создание пересекает Принс-Альберт-роуд, трусит по Финчли-роуд, постукивая раздвоенными копытцами по булыжной мостовой, и в его кротких глазах отражаются лучи фонарей, отбрасывая на лондонские улицы печальное мерцание прошлого его лесных предков. И нет ему пары на свете.
Я пошел к комнате дяди Уолтера. Постучал в дверь (которую он нередко запирал), затем открыл ее. Я увидел разбросанные по полу книги, сгнившие остатки сырых овощей, клочки фотографий его жены… Но дядя Уолтер — я уже знал это — исчез.
Перевод с английского В. БАБКОВА
Tags: 500 рассказов, Грэм Свифт, английская, рассказ
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments