Елена Штурнева (elena_shturneva) wrote,
Елена Штурнева
elena_shturneva

Дмитрий Коржов "Позову я голубя"

«Губы окаянные, думы потаенные. Бестолковая любовь, головка забубенная…» Вновь звучит во мне эта странная старая песня: катится раздольно, словно водичка по камушкам мелкой, порожистой речушки бежит себе – и нет ей угомону. Вечный мотив. Обычная история… Не захочешь, а споешь.

«Спишь?» - ее привычный, дежурный вопрос в sms, с которого, по сути, все и началось. Первая ее smsка с этим вопросом пришла поздней ночью – в час или в полвторого. За окном были темень и холод, да утробные вздохи ветра, да скрип снега, сухого и звонкого, под ногами одинокого прохожего. Я не спал – нужно было «добить» срочный материал (в номер!). Обычная ночная работа – без неожиданностей, сквозь зубы… И ее сообщение - короткое слово, словно улыбка, на мгновенье осветившая мир, словно обещание. Что ответил я тогда? Уже и не помню, но с тех пор мы стали писать друг другу едва ли не каждый вечер. Ни о чем. Так, сущие пустяки: «Как дела?» «Хорошо» «Что делаешь?» «К урокам готовлюсь, а ты?..» - и так далее. Внешне - набор дежурных фраз и ничего более.

…Я увидел ее впервые за год до этого. Она шла навстречу по длинному университетскому коридору: высокая, загорелая, длинные каштановые волосы убраны сзади в косу. Шаг протяжен, нетороплив, - она словно несла себя, показывала миру, как хороша. И эта женская тяжесть, что всегда так притягательна, желанна – была столь реальна, физически ощутима, будоражила, возбуждала…

Мы виделись едва ли не каждую неделю – по субботам, на «Крыле». Это было что-то вроде клуба «золотой» молодежи – для умненьких, читающих книжки мальчиков и девочек. Признаться, довольно странное занятие для молодых профессионалов и студентов, которые составляли сердцевину, костяк «Крыла», - собираться вместе и решать нелепые интеллектуальные загадки ни о чем… Со стороны это казалось дурью, напоминало развлечение для тех, кому больше нечем заняться в благословенный выходной. Но смысл в этих играх все же имелся – привлекали люди, атмосфера подобных сборищ, что называется, «свой круг», где участники понимают друг друга с полуслова, а полунамеки не требуют долгих объяснений.

Вот на «Крыле»-то я и увидел ее впервые… У меня была тогда другая жизнь и я был вполне удовлетворен той своей жизнью и не хотел ничего в ней менять. Но Она мне понравилась. Что-то шевельнулось в сердце, какой-то тайный вопрос… Я знал ее молодого человека – он частенько провожал ее в клуб, даже иногда участвовал в наших экзотических сборищах. Высокий, сумрачный. На всех нас смотрел холодно и грустно, с некоторым сожаленьем, как смотрят на убогих. Впрочем, мы его не слишком интересовали – он приходил на «Крыло» только ради нее. Всюду – за ней, как на веревочке, словно тень. Он напоминал карандашик – такой же прямой и длинный, такой же деревянный. Этакий карандашик на веревочке…

После той, первой встречи я почему-то стал встречать их – ее и Карандашика в разных местах города – так, будто кто-то специально сводил нас, раз за разом обращая мое внимание на девушку, с которой я даже и не был знаком. А потом мы, наконец, познакомились. Ее имя… Простое, но с музыкой внутри. Словно ветер нет-нет да заденет за язычок маленький колокольчик и поплывет этот поющий односложный звук – ее имя. Мы познакомились в автобусе – оказалось, она жила совсем недалеко от моего дома, в каких-то двух шагах. С тех пор – в те редкие дни, когда на «Крыло» не приходил Карандашик, я стал провожать ее домой. Дважды она даже заходила ко мне - в гости. Отношения были легкими и ни к чему не обязывали – ни ее, ни меня: только кофе – и все. Вот тогда-то она и дала мне номер своего мобильного… Потом долго не виделись: отпуск, работа, мне было не до «Крыла», еще – мучительные разборки-расставания с прежней моей подружкой. И новая встреча – поздней осенью. И – та, первая ее ночная smsка: «Спишь?» И – нечто вроде еще не романа, но уже флирта. Флирта в письмах. Впрочем, со стороны все выглядело невинно, почти по-детски – так, полночная нелепица. «А как правильно пишется: скучаю «о тебе», или «по тебе»? – спрашивала она. Что и говорить, актуальный вопросец для ночных бесед. Особенно, если знать, что его автор – круглая отличница, у которой под боком мама – школьный учитель-словесник. …Как-то незаметно она стала все чаще бывать у меня дома, и мы уже не ограничивались кофе. Впрочем, дальше поцелуев дело не шло. Словно что-то ее останавливало, удерживало от последнего шага. Она как будто боялась чего-то. И все уходила, уходила… Я все время видел ее удаляющуюся спину. Сначала – в элегантном, подчеркивающем красоту, совершенство фигуры, светло-коричневом плаще, потом – в пышной дубленке, которая так ей шла. Ее sms, когда в очередной раз срывалась обещанная встреча, были такие же: «Извини, я не смогу…», «Я опять спутала твои планы…».

…А потом родная «контора» решила послать меня далеко-далеко – на границу. Задача: сделать серию репортажей о том, как живут защитники самых дальних, заповедных наших рубежей. Поездка предполагалась долгая и безрадостная – две недели вдали от шума городского и каких-либо признаков цивилизации, как говорится, «ни тебе аванса, ни тебе пивной». Когда после «Крыла» я сказал ей об ожидаемом пограничном вояже, она, как показалось, отнеслась к этому безразлично. «Ты куда сейчас?» - с надеждой спросил я. «К …» - на ходу, спокойно и безжалостно бросила она. И я вновь видел ее удаляющуюся спину. Она опять уходила. Как мне тогда казалось, навсегда. Но так уж случилось, та далекая моя командировка все изменила в наших странных, до сих пор таких неопределенных отношениях. Все решила. Свила нас в одно…



* * *

И я уехал. Без надежды. Почти с радостью оттого, что не придется видеть ее, и вряд ли доведется думать о ней – слишком непростая и хлопотная работа нам предстояла. Тысячи людей, сотни встреч и разговоров: и - новое, неизведанное пространство вокруг, другая жизнь. Иные проблемы. Чужие радости и беды. Без нее.

Но «без нее» не получилось. О проводах нас в дальний путь дружно рассказали все местные телеканалы. И, в первый же вечер в одном из приграничных городков, где нам предстояло провести ночь, меня нашла ее smsка: «Видела тебя по ТВ. Где вы сейчас? Не пропадай…» Интересно, что ее сообщение было одним из десятка полученных мной в тот вечер – с примерно тем же, стандартным текстом. Телевидение – великая сила, что и говорить… Отвечал я не всем, но с ней мы довольно долго пикировались: «Что делаете? Опять, небось, водку пьете? Ну-ну…» «Что ж еще делать, если тебя рядом нет? Тоска…» и так далее.

А на следующий день началась работа – привычное репортерское ремесло. Люди, которых видишь впервые и, может быть, больше никогда не встретишь, их дело, быт, привычки. Все, как всегда – водоворот, в который втягиваешься постепенно, а потом уже и не замечаешь, что ты – внутри этой прежде неведомой жизни – сочувствуешь ее глупостям и радостям, сопереживаешь тем, для кого этот лишь на несколько часов приоткрывшийся тебе мир – обыденность. С утра до ночи – в тесном уазике: с одной заставы на другую. В таком режиме нам предстояло прожить две недели. Но потом высокое начальство смилостивилось: было решено разбить поездку на две части, на выходные вернуться в Мурманск – сделать что-то в номер, да и передохнуть немножко, перевести дух от этого бесконечного «прыг-скока».

Надо ли говорить, что в ту субботу я был на «Крыле». Ждал ее. Мы списались за несколько часов до этого, и я уже знал, что она придет одна…

Возвращались - вместе. Шли от остановки медленно-медленно. Сквозь метель – к дому. Я что-то говорил: нес всякую чушь, шутил. А она была чуть грустна - молчалива, задумчива. Похоже, и не слушала того, что я говорил, но иногда в ответ на очередной мой словесный выверт лицо ее освещала улыбка – короткая и теплая. Она улыбалась едва-едва, уголками губ, но так светло и радостно, что я забывал про окружавшие нас холод и мрак.

И вот, наконец, мой грязный подъезд и дверь, за которой, казалось, сбудется все, о чем мечталось там – на заметенных снегом заставах, вдали от дома и от нее. Как же долго я не мог тогда найти ключ!.. По правде говоря, в пространстве многокарманного, никакими ветрами не продуваемого комбинезона, что так спасал меня на промерзших пограничных дорогах, сделать это было ой как непросто. Я даже с отчаянием подумал в какой-то момент: а вдруг выронил? – может же такое быть, бывает иногда. Да, так долго и мучительно искать заветный ключик от Нее – от ее сердца, наконец, найти, и так вот попасть с обычным входным ключом от родного логова! Больший «облом» и представить трудно. Но не допустил Господь. Ключ, в конце концов, нашелся – в самом дальнем, малюсеньком, секретном кармашке.

- Я тебя еще плохо чувствую, - сказал я потом, после всего. – Поэтому и не получилось – вместе. Впрочем, это не беда. Достигается упражнением…

Она встала, потянулась всем своим протяжным, долгим телом, безвольно, доверчиво улыбнулась, и сказала тихо-тихо, едва слышно:

- Что ж, надо упражняться…

Ушла. А потом, ночью, новая sms: «Слушай, ты не представляешь, как это было здорово. Потрясающе. У меня так никогда не было…» А дальше – коротко и жестко: «Но я не хочу ничего менять…» И объяснения: мол, привыкла, мол, три года вместе с Карандашиком – как не привыкнуть, мол, он очень хороший – заботливый, внимательный… Но я-то уже знал, что она моя. И с этим ничегошеньки не поделаешь…

А потом настал февраль – шустро, незаметно покатились его короткие деньки. В один из таких сумеречных дней она пришла в мой дом чуть не в себе - печальная, молчаливая. Лишь в самом конце, когда я провожал ее домой, рассказала:

- А я сегодня с … поругалась… - назвала она плоское, бескрылое имя Карандашика.

Помолчала, а потом добавила с едва заметной, тихой улыбкой:

- Представляешь, я его в постели назвала твоим именем…

…Мы почти не расставались в эти дни. На мой дежурный вопрос в sms о планах на вечер ответ был один: «К ТЕБЕ!». С кокетливой оговоркой: «Ну, если ты, конечно, не против…» Я не был против. Совсем не был против. Я хотел ее видеть всегда – каждый день. Она заполнила меня – до края. После нескольких суток, проведенных вместе, я пропитался ее запахом так, что коллега по работе как-то заметила: «Слушай, от тебя сегодня так пахнет женщиной – стоять рядом трудно!» Отпускать ее вечером домой было больно - словно куда-то в ночь уходит часть тебя. «Как страшно с тобой расставаться…» - как же часто в ту пору вспоминалась мне строчка любимого поэта…

Она вроде бы окончательно рассталась с Карандашиком, но он не унимался – все звонил, присылал сообщения. Одно из них довелось прочитать. Всего, что он писал, не помню, но одна фраза прочно врезалась в память: «Скажи, когда снова будешь одна…» Он убедил ее вновь с ним увидеться – поговорить. Я не хотел ее отпускать, но она пошла – как раз таки одна. Они договорились встретиться неподалеку от мореходки, где тогда собиралось «Крыло». Карандашик жил где-то в этом районе. И вот, пока мы разбирались с очередным интеллектуальным ребусом, она отправилась к нему.

От игры меня отвлек звонок на мобильный. На экране высветился хорошо знакомый номер – ее номер. Я снял трубку. Молчание. Слышны были лишь какие-то странные звуки и – ни слова. Звонок повторился – с тем же результатом. Потом еще и еще. Понимание того, что происходит там, «за кадром», на другом конце связавшей нас сотовой ниточки, пришло сходу – остро, зримо. Кнопку окончания вызова нажимала не ее – чужая рука.

Как же испугался я тогда... Я ведь даже не знал, где она – где они с Карандашиком выясняют отношения. Страшно осознавать полное свое бессилие в момент, когда с близким тебе человеком делают что-то помимо его воли - может быть, непоправимое. И, хоть ужом вывернись, ничем не поможешь… Наконец, наперекор неволе, я услышал ее в трубке – не голос, нет, она ничего не говорила – плакала. Молча, тихонько, едва слышно. «Что с тобой, что?» «Ничего, он меня ударил. Не волнуйся, он уже ушел…»

Дом Карандашика я нашел не сразу – это оказалось черт-те где, далеко за мореходкой, на какой-то тьму-тараканьей Пригородной. Он открыл – удивленно моргнул длинными ресницами своих больших, округлившихся глаз. Помню, я именно тогда впервые заметил, какие они грустные… «Выйди…» - попросил я, даже и не подумав в тот миг, что он может быть в квартире не один. Ударил сразу, как только он переступил низкий порог – снизу, справа в подбородок, потом по корпусу, и вновь – в лицо. Бил без злобы – она почти выветрилась, пока пришлось пробираться к его дому – меж сугробов, по узким, полузаметенным снежным тропкам. Он не защищался, не пытался ударить в ответ – только наклонил голову – обреченно, словно приговоренный к смерти. Мне не было его жалко, в сердце еще жил страх за нее, испытанный полчаса назад. «Не подходи больше к ней…» - только и сказал я, и начал спускаться с его второго этажа – вниз, к выходу. Вслед понеслось что-то едкое и обидное. «Ты хочешь, чтоб я вернулся и продолжил?» - предложил я – уже совсем спокойно, без нервов. «Конечно, ты ведь это любишь…» - не унимался Карандашик, но голос его звучал без задора, как будто внутри говорящего ничего не осталось – пустота одна. Подумалось: «Деревянный, острый, но - пустой. Бывает же такое…» Возвращаться я не стал.



Дни счастья… Нет им возврата. Она приходила каждый день. Иногда – всего на час, на два. Иногда – оставалась до утра.

В одну из таких ночей я так вдруг остро ощутил почти физическую, безудержную необходимость в ней, в том, чтобы она была рядом – вот так, как сейчас - всегда, не удержался и осторожно спросил:

- А ты не хотела бы остаться у меня?.. Остаться навсегда.

Она усмехнулась и с укоризной спросила в ответ:

- Надо понимать, ты делаешь мне предложение?

- Надо понимать…

- Что ж, я согласна… - так она сказала. И зажмурилась – от счастья. А точнее, наверно, от ожидания счастья…

Как хорошо мы в те дни говорили. В основном, кстати, в постели. Обо всем. И о клубе, и о родителях, и о футболе. И – еще. Она как-то спросила – очень светло, с потаенной надеждой и теплом: «А у нас будут дети?» «Да, обязательно, двое - мальчик и девочка…» «А как мы их назовем?» - продолжала она. «Я пока не знаю… - после минутной паузы ответил я. – Но, думаю, девочка будет очень похожа на тебя – такая же умная и красивая. Так что, начнем с дочки…»



* * *

В те дни я был слишком – до безрассудства – уверен в себе. Казалось, все по плечу. Все получится, надо только захотеть… В город как раз вернулось солнце – такое большое, такое яркое. Весеннее. И жизнь казалась мне тогда бесконечным днем – светлым, ласковым, словно солнце после Полярной ночи.

Помню, в один из подобных светлых дней я шел к ней. Шел не один - с красной розой в руке – без причины, просто хотелось прийти с цветами. И – снова увидеть ее тихую улыбку. Улицы Росты были пусты. Лишь у самого ее дома повстречался мне прохожий – случайный, незнакомый. Здоровенный такой мужичина лет пятидесяти. Нахмуренный, сутулый, на голове – черная моряцкая фуражка с «крабом». Странно, но, заметив меня, розу, он почему-то заулыбался – как-то очень тепло, ободряюще. Словно говорил: «Знаю-знаю, почему такой счастливый. К любимой идешь…» Я не мог не улыбнуться в ответ: «Да, к любимой…»

…А потом началось странное. Началось незаметно, словно ниоткуда. Солнце затянули тучи. Его радостный свет сменили серенькие, занудные дожди. Как это часто бывает, холод и тьма пришли, не объявляя о себе заранее, когда их никто не ждал…

Однажды после «Крыла» мы зашли к друзьям. Обычная, заурядная клубная попойка: продолжение игр интеллекта, умные разговоры. Ну и, водка, конечно.

В тот вечер она опять беспрестанно уходила, а я – видел ее спину. Словно не со мной пришла в этот дом: весело разговаривала и шутила - с кем-то, улыбалась – кому-то, пела песни под гитару – кого-то из гостей. С кем-то и кому-то – не со мной и не мне. В какой-то миг почудилось, что мы вернулись в другую жизнь – то время, когда она не была еще моей. Очень хотелось остановить ее, но одернул себя: «Ладно, не парься. К кому тут ревновать-то – все свои. Пусть отдохнет немножко от тебя…» И – принялся яростно спорить с кем-то из ребят о последнем чемпионате «Крыла», наших игрищах. Слово за слово – себя забудешь. Когда накричался вдоволь и опомнился, ее рядом не оказалось.

Я нашел ее в темной угловой комнате. Не одну. Рядом с ней был один из моих знакомых, второй – их фотографировал. Как она потом, улыбаясь, объясняла, ничего серьезного: так, несколько поцелуев в объектив цифрового «Никона»… Она улыбалась, а мне вот было не до смеха – ни тогда, ни на следующий день, когда вдруг нежданно довелось лицезреть эти фото. Она же, как показалось, даже не поняла, почему все это так меня задело – говорила с обидой:

- Подумаешь, ерунда какая. Все это – не всерьез. Ты просто мало уделяешь мне внимания…

Наверное, это так и было – так, как она говорила. Да, пожалуй, меня слишком часто отвлекали от нее, уводили от возможности быть вместе – друзья, дела, работа – вся многоликая, пошлая суета каждодневной нашей жизни. Но ее ответ на это… Целоваться с другим, когда я – в соседней комнате… Для чего? Чтоб я больше уделял ей внимания? Загадка покруче тех ребусов, что мы решали на «Крыле».

А потом был большой праздник в доме ее родителей. И жуткая, нелепая ссора на их глазах – не из-за чего, из-за нескольких неосторожных слов. Ее глухая неуступчивость, моя – гордыня…

После этого будто что-то сломалось. Она и так – по природе своей – была тиха и молчалива. А тут и вовсе – словно отрезали. Мы почти перестали общаться. Даже когда я говорил что-то долго и увлеченно, она сидела – безмолвная, пустая, как фарфоровая кукла. Нет, кое-что говорила – так, чтоб разговор поддержать. Отвечала чаще всего односложно, без эмоций, словно к столбу бездушному обращаясь: «Нормально…», «Хорошо», «Как всегда…». Но самыми любимыми словами в те дни для нее стали «Да» и «Нет». Отмеривала их скупо, холодно, казенно, как по обязанности. Вообще, слова роняла, как камешки бросала, – редко, но метко. И, хоть были они маленькие, короткие, а били порой больно. Все выглядело так, будто она непрестанно на что-то обижена.

Нет, мы еще встречались – гуляли, ходили в кино. Да что там - спали вместе… Но что-то сломалось, ушло. Без возврата.

Настало лето. У нее – каникулы, у меня – отпуск. Мы отправились вместе в Москву – погулять-проветриться – к хорошему моему другу, сокурснику по институту.

Два поезда ждали меня в этой поездке. И оба – страшные, о которых и вспоминать-то не хочется. Первый начинался замечательно – обычным вагонным балдежом – разговорами с еще несколько минут назад совершенно незнакомыми людьми, пивом на остановках, песнями. С нами ехали курсанты – приятные молодые ребята из какой-то питерской «военки». Возвращались с практики. Нашелся среди них и свой гитарист… Хорошенький такой мальчишечка с шевронами четверокурсника на рукаве. И пел неплохо, и на гитаре играл вполне сносно. Репертуар, правда, так, на «троечку», но для невзыскательной, провинциальной барышни и Розенбаум сгодится.

Вот с ним-то и начала она выходить в тамбур – раз за разом – «покурить». Это тянулось долго – песен у парня в запасе было не на одну ночь. И мы не спали. «Курить» они выходили раз семь или восемь. Мне быстро это надоело. Когда они вновь засобирались, спросил:

- Что, снова пойдешь с ним курить?

Она обернулась – резко, решительно. Ответила в никуда, словно не мне, а так – вообще, в воздух.

- Я не курю… - сказала жестко, тщательно отделяя одно слово от другого.

Вот тогда бы оглянуться и понять, что… Что? Она уже не любила меня. Закрыла свое сердце на пудовый амбарный замок: стучи – не достучишься. А я все не хотел в это верить… Все стучал в двери, за которыми мерещилось счастье.

Второй «страшный» поезд вез нас спустя несколько дней домой, в Мурманск. Точнее, сам он казался вполне симпатичным и мирным – и проводницы хорошие, соседей и вовсе нет – весь путь мы наслаждались одиночеством. И – разговаривали – так, как давно уже не говорили: легко, открыто – обо всем. Да, поезд вышел нормальный. Страшным выдалось возвращение.

Состав подходил к родному перрону – степенно, уверенно. Наш опустевший вагон чуть покачивало – так, что движение поезда к заветному рубежу было едва ощутимо. Но мы еще ехали - за окном менялись силуэты знакомых зданий: дома Первомайки, мореходка, наконец, серый асфальт привокзальной платформы… Все это время она – отрешенно, отстранясь - смотрела в окно на встречающих. Уже когда по длинному коридору шли к выходу, вдруг забрала свою сумку из моих рук и отрывисто, резко выдохнула:

- Пожалуйста, не выходи из вагона…

- С какой стати, почему?

- Я видела на перроне … - она назвала, казалось, давно забытое имя Карандашика.

- И что, он-то тут при чем, какое мне до него дело?

- Я больше не хочу скандалов и драк. Прошу тебя, оставь меня.

Она говорила все это очень тихо, почти шепотом: подбородок гордо вздернут вверх, лицо переменилось - потемнело, крылья носа нервно вздрагивали. «Опять – то же самое. И кто виноват – известно…» - пронеслось в голове. Но уступать я не хотел. С какой стати? Ведь она со мной: ездила со мной, приехала – со мной, наконец, спит – со мной, и – остаться в вагоне, словно меня и не было?

Несмотря на ее желчное шипение: «прошу тебя, останься, прошу», из вагона мы вышли вместе. Карандашик – при галстуке, с белой розой в тонких руках - увидел сначала ее: чуть улыбнулся, зашагал навстречу. Потом – меня… Шаг его оборвался, как обрывается речь – на полуслове, внезапно. Он повернулся спиной и очень быстро, почти бегом, пошел от нас – все дальше, дальше. Розу оставил на ступеньках вокзальной лестницы. Тут же кто-то из недавних пассажиров, занятый своими необъятными сумками, равнодушно наступил на нее, вдавил в камень.

Она же… Она, судорожно сжимая в руке мобильный, долго и безрезультатно набирала хорошо знакомый номер. А потом, отчаявшись, наконец, вспомнила о моем присутствии, повернулась и чеканно, размеренно, словно взвешивая на ладони каждое новое слово-камешек, сказала: «Прекрати. Портить. Мне. Жизнь».



…И снова звучат во мне слова той старой песни – спокойной, протяжной, но – с затаенной тревогой, грустью внутри: «Позову я голубя, позову я сизого – пошлю дролечке письмо, и мы начнем все сызнова…» Но я твердо знаю, что так уже не будет. Никогда.

…В том же жарком, злокозненном июле мы сидели на Пяти углах с одним моим хорошим знакомым – пили теплое темное пиво, глазели на прохожих. Говорили за жизнь. Помню, он сказал тогда – безжалостно, но точно: «Я знал, что ниче у вас с ней не будет…» На мой немой вопрос продолжил: «Это ж видно было невооруженным глазом. Ты в глаза ей посмотри внимательно…» Я его не понял, переспросил:

- И что?

- У нее глаза холодные, не живые. Она, если захочет, через тебя переступит, не кашлянув…

- Я люблю ее…

- Старичок, что б ты ни делал, твоей любви на двоих не хватит…

А потом мой товарищ – отец троих детей – вдруг заметил: «Смотри, сколько беременных женщин. Мы сидим здесь полчаса, а вот эта – уже пятая, что прошла мимо…» - указал он на маленькую, рыженькую девчоночку, отважно вышагивавшую по аллее – животом-дынькой – вперед.

- Как это здорово! Женщины готовы рожать. Значит, что бы мы ни говорили, не все так плохо в нашей распроклятой жизни… - произнес тогда мой товарищ, отец троих детей. Он говорил, а я – думал о ней. О ней и нашей несбывшейся дочке.

"Позову я голубя" в "Живом слове"

ЖЖ автора
Tags: 500 рассказов, Дмитрий Коржов, любимое, рассказ, ссылка
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments