Елена Штурнева (elena_shturneva) wrote,
Елена Штурнева
elena_shturneva

Роман Сенчин Пусть этот вечер не останется...

В половине седьмого — пошли.

Нет, покупатели были в течение всего дня, но в основном домохозяйки и пенсионеры, не спеша выбиравшие сорта колбасы и сосисок, спрашивавшие о качестве, о степени свежести, иногда просившие попробовать “ветчинку” или “карбонатик”. А в половине седьмого от станции метро двинулись возвращающиеся с работы. Они без раздумий и сомнений становились в очередь, без лишних слов четко бросали в окошечко: “Полкило "Сливочных"... Килограмм "Докторской"... Триста грамм "Любительской"...” И Лена автоматически открывала нужную дверцу холодильной камеры, доставала требуемое, старалась отрезать именно столько, сколько заказывали, — знала, что этим, вечерним, не нравится брать больше или меньше. Впрочем, спорили редко — спорить им было некогда.

Ей легче с вечерними, вообще лучше вертеться в тесном нутре тонара, чем вести изматывающе долгие диалоги с дневными. И в этом верчении скорее, незаметнее приближается конец смены... Вот еще час-полтора аврала, запарки, а потом поток схлынет, пойдут одинокие, запоздавшие, а в девять приедет Рагим, снимет кассу, закроет тонар, и Лена тоже отправится домой отдыхать, как все...

— Мне “Чайной” колбасы на сорок семь рублей, — голос пожилого мужчины.

Лена поморщилась — такой заказ не сулил ничего хорошего. Сейчас начнется высчитывание каждого грамма.

Сунулась в тот отдел холодильника, где должна лежать “Чайная”. Ее там не было. А, да, днем хорошо покупали — у пенсионеров дешевая “Чайная” пользуется популярностью. Остался лишь тот полукружок на витрине.


Достала его, положила на весы. Щелкнула кнопками калькулятора. Сказала:
— На семьдесят два рубля выходит.

— На сколько?

— На семьдесят два.

— Мне надо на сорок семь.

Говорить было тяжело, но Лена решила объяснить:

— Это последний кусок. Больше нет... Куда я эти сто граммов?

— Ну, девушка, пожалуйста.

— Давайте я “К завтраку” отрежу? Цена та же почти, тоже вареная...

— Мне “Чайной” надо.

— “Чайной” не получается.

На улице зашумели и, видимо, оттеснили старика от окошечка. Снова пошли четкие заказы: “Полкило "Домашних"... Четыреста ветчины... Полкилограмма грудинки... Упаковку заливного...” Лена доставала, резала, взвешивала, но легкости автоматизма уже не возникало, мешала мысль, почти раскаяние: “Надо дать ему было сколько просил. Остальное забрала бы себе на бутерброды утром”. Хотя колбасу она не любила в последнее время — вид ее на столе иногда даже вызывал отвращение: надоедала за время работы. Впрочем, когда торговала молочными продуктами, почти не ела ни творог, ни йогурты...

Лена окончила торговый колледж и с тех пор десять с лишним лет работала в магазинах, тонарах, палатках. Родители настаивали, чтобы получила среднее образование, но она ушла из школы после девятого — с детства хотела стать продавщицей... Нет, нельзя сказать, что это было ее мечтой. Просто... Просто одним из главных воспоминаний из детства была вечная экономия, разговоры о том, что вот до зарплаты еще неделя, а холодильник пустой. И маленькая Лена представляла себя продавщицей в гастрономе, окруженной банками со сгущенкой, булочками, конфетами. Любимой ее игрой была игра в магазин: Лена делала в своей комнате прилавок из табуреток, раскладывала на них кубики и карандаши, нарывала кусочки бумаги и звала родителей покупать тортики, батоны, сосиски, печеньки... Играла в магазин и в садике, и настолько часто, что воспитательницы жаловались.

Тяжелое начало девяностых Лена, тогда девочка десяти—двенадцати лет, часто переживала в памяти. Тогда голод, казалось, бродил совсем рядом с их домом и готов был ворваться. Папу сократили, он искал новое место, мама часто плакала; варили пшеничную кашу, от которой потом пекла изжога, ходили на Коломенский мясокомбинат за дешевой “некондицией”; вечера были тяжелые и тревожные, а утра нервные, почти злые. Собирая Лену в школу, мама умоляюще говорила: “Поешь там хорошо, ясно? На ужин не знаю что будет”. И тогда, наверное, в те дни, Лена и решила всерьез стать продавщицей.

Но ела совсем немного — и в детстве, и сейчас к пище не испытывала жадности. Ей нравилось ощущение, что вокруг вдоволь продуктов. Они были самой надежной вещью, самой верной защитой...

После восьми вечера покупателей становилось меньше, и Лена начинала томиться в своем тонаре. Присаживалась на стульчик, но то и дело поднималась, протирала разделочную доску, заглядывала в холодильник, проверяя, сколько чего осталось, нет ли залежавшегося, на грани просрочки, товара. Вынимала из кармана халата сотик и расстроенно-удивленно надувала щеки — время ползло очень медленно.

Из открытого окошечка тянул ледяной сквозняк. На улице метался ветер, кружа сухие крупинки снега... Хорошо, что ей до дома всего две трамвайные остановки — минут десять быстрым шагом.

Лена задумалась, вспоминая, что там на ужин, на завтрак, нужно ли в магазин заходить... Творожная масса есть, вчерашний рис в кастрюльке, яблоки. Креветок можно сварить... Да нет, выбор есть — что-нибудь приготовит. Сделает ужин, отнесет в комнату, устроится на диване, включит телевизор.

Еще раз взглянула на часы. Без семи девять. Пока перечислит Рагиму, что привезти завтра, пока снимут кассу, закроют тонар, пройдет полчаса... Успеть бы к комедии на “ТНТ”.

— Есть кто? — голос в окошечке; мужской, молодой голос.

— Да. — Лена поднялась со стульчика. — Заказывайте.

— А это что у вас, кровяная колбаса, что ли?

— Да. Новинка нашего предприятия.

— М-м! А вкусная?

Лена не пробовала кровяную колбасу — страшновато было: колбаса из крови, — но ответила: “Очень вкусная”. В качестве того, чем торговала, она была уверена, тем более что ни разу никто серьезно не жаловался. Лишь домохозяйки иногда недовольно ворчали — “что-то "Краковская" мне вчера не понравилась, возьму сегодня "Одесскую" лучше”...

— Ну, взвесьте палчонку. Поем, о родине вспомню.

Лена выбрала побольше, положила на весы. А невидимый человек на улице (чтобы увидеть его, Лене нужно было наклониться) продолжал говорить:

— Я сам-то родом из Тувы. Это в Сибири, южнее Красноярского края есть республика. Не бывали?

Зная, что с покупателями нужно быть вежливой, Лена с доброжелательной грустинкой в голосе ответила:

— Нет, к сожалению, не бывала.

— Зря. Представится возможность, побывайте. Самое красивое место на земле. Горы, Енисей, степи... И там такую кровяную колбасу делают — м-м! Называется хан. Вкуснее ничего нет. Я хоть русский, но очень люблю.

— Шестьдесят три рубля сорок копеек, пожалуйста.

Рука положила на стеклянную плошку для денег сторублевку. Лена отдала колбасу в целлофановом пакетике, стала набирать сдачу.

— Три сорок есть у вас?

— Да есть где-то, — голос с улицы, — холодно искать.

Ее кольнуло раздражение. “Хоть бы уж наврал просто, что нету”. Насчитала монеты...

— Держите.

— Спасибо.

— Спасибо вам.

— Сейчас возьму водочки, порежу колбаски и побываю в Туве.

— Приятного вечера.

Тува какая-то... Лена нигде не бывала. Нет, в детстве родители один раз ездили с ней в Феодосию, но ничего не запомнилось — ей было неполных пять лет. От той поездки остались хранящиеся в серванте лакированный крабик с отломанными клешнями на подставке с надписью “Феодосия” и несколько бледно-розовых камушков в надколотой фарфоровой чашке.

В ранней юности Лена несколько раз заговаривала о том, что ей хочется куда-нибудь съездить, что вот в школе собирают группы то в Тарусу, то в Михайловское, то в Петербург, а родители грустно отвечали: “Но ведь это денег стоит, доченька... У нас до зарплаты — не знаем, дотянем опять или нет”.

От прошлого светлыми лучами остались дни, проведенные на даче в Толстопальцеве. Бревенчатый дом, снаружи небольшой, но внутри казавшийся огромным из-за множества комнаток; просторный участок, где была и лужайка, и заросли малины, и настоящий еловый лес с орешником и покрытым ряской прудиком. Дача эта была старая, фамильная, но в начале девяностых тетка, мамина сестра, которой дачу завещали (маме отошла двухкомнатная квартира, где сейчас жила Лена), продала ее — очень нужны были деньги...

Реальный мир для Лены ограничивался Москвой, да и то в основном одним районом — Нагатином. Здесь был ее дом, здесь она ходила в садик, окончила школу, здесь то в магазинах, то в тонарах работала. В другие районы и центр почти не выбиралась — не было повода. Разве что иногда в гости к подруге Маринке в Свиблово...

Пять минут десятого подъехал на “Жигулях” Рагим. Забрался к ней.

— Привет, — сказал, как всегда, тихо, устало. Отряхнул с головы, плеч крупинки снега. — Как дела?

— Нормально. Давай подсчитаем.

Лена доверяла Рагиму — кажется, честный парень. По крайней мере за те почти полгода, что она здесь, ни разу не пытался ее обмануть, подставить. И смотрит всегда как-то тепло и тоскливо, словно жалеет ее, хочет сказать важное, но не решается. Да и понятно в общем-то, что и Лена знает, что ответит ему, если он вдруг решится, — ответит сразу и твердо, — но все же каждый день ждет его слов. Волнуется, слегка путается, нервничает, когда Рагим рядом.

Друг о друге им почти ничего не известно. Он для нее — экспедитор, она для него — одна из нескольких продавщиц его участка. По утрам он привозит ей товар на своем “Жигуленке”, вечером забирает деньги. Они закрывают тонар и прощаются.

Сегодня все было, как много вечеров перед этим. И попрощались обычно: Лена сказала “до свидания”, Рагим кивнул, грустно взглянул на нее и залез в свою неказистую, помятую машину... Может, в свободное время он ездит на иномарке, но работает на такой вот, в которую девушку стыдно пригласить. Да и есть ли у него свободное время...

Через подземный переход Лена миновала проспект Андропова и по левой стороне Нагатинской улицы пошла к дому.

Дом был, наверное, сталинских времен. Пятиэтажный, из темно-серого кирпича, с полосками между третьим и четвертым этажами и под кровлей кирпича бордового. На первом этаже хозяйственный магазин (когда-то был магазин “Ткани”), окна там полукруглые, даже лепнина есть... Оказываясь в других местах Москвы, Лена замечала такие дома — они стояли по два-три и в центре, и на самых дальних окраинах. Словно их выстроили в одном каком-то месте, а потом разбросали по городу, туда, где они были особенно в тот момент нужны.

При виде этих пятиэтажек у Лены теплело в груди, она мысленно передавала им привет от дома, в котором жила; ей казалось, что они скучают друг по другу.

Возле подъезда остановилась, нашла в кармане плаща ключи, приложила один к кодовому замку. Замок запищал, дверь чуть приоткрылась. Лена вошла в подъезд, по бетонной лестнице поднялась на свой третий этаж.

В квартире пахло вкусно — Лена любила жечь ароматические палочки, клала на шкафы, полки надушенные ватки. Впрочем, сложно было сказать, что именно она это любила — это делала ее мама, а потом, после мамы, стала делать и Лена...

Сняла плащ и сразу почувствовала, как запах духов перебил тяжелый дух копченостей. Целый день в тонаре его не замечала, а здесь ударил, неприятно защекотал ноздри.

Душ принять? Нет, завтра утром... Разделась в ванной, бросила белье на стиральную машинку, надела теплый халат, завязала пояс... Приготовить ужин, забраться на диван, посмотреть комедию... Десять минут осталось.

И через десять минут Лена уже была на большом мягком диване, купленном ею недавно взамен старого советского, со скрипучими пружинами.

Она любила этот момент — когда рядом на подносе горячий чай, фруктовый салат, стаканчик с йогуртом, печенье на тарелке, телевизор еще не включен, но дистанционка уже в руке и впереди три-четыре часа до сна...

И себе Лена нравилась в этот момент — вот она сидит, подобрав под себя ноги, маленькая, уютная, спокойная молодая женщина. Молодая, обеспеченная и свободная.

Но, наслаждаясь этим моментом, она, не желая того, помнила, что до встречи с Виталием еще целых два дня и что он сегодня ни разу не позвонил; что наверняка позвонит Маринка, и ее нужно будет терпеливо слушать, потому что она подруга с детства, самый близкий теперь ей человек...

Включила телевизор, присмотрелась и поморщилась — узнала комедию “Полицейская академия”. Сколько можно ее крутить... Подавила на кнопку дистанционки, переключая программы, остановилась на передаче “Тайные знаки”. Про Блаватскую... Ну, пусть это.

Но история жизни Блаватской не увлекала, а внутри постепенно росла, выдавливала остальные чувства тревога; Лена поглядывала на молчащий телефон — и тут же, будто опасаясь, что ее взгляд кто-то может заметить и едко усмехнуться, перевела его на сервант, с серванта — на шкаф с книгами, затем сразу — на столик с накрытой фанерным футляром швейной машинкой...

Комната была просторная (оставшись одна, Лена выбросила копившийся десятилетиями и раньше, видимо, кажущийся нужным хлам), но мебель, кроме дивана, старая. Сервант темный, напоминающий ящик, громоздкий книжный шкаф со стеклянными дверцами... Возле дивана торчал кривоватый торшер с лопнувшим абажуром, на стене — толстый, будто грозивший вот-вот сорваться и завалить пространство ковер...

Эту квартиру в пятидесятых получили ее бабушка и дедушка (мама и папа мамы), в этой квартире выросли Ленина мама и ее сестра, тетя Света. Сюда мама, уже немолодой, привела немолодого жениха, Лениного отца (тетя Света в то время уже вышла замуж, и та комната, девятиметровый пенальчик, где сейчас у Лены спальня, принадлежала маме).

Бабушка и дедушка умерли, когда Лене было чуть больше десяти лет, умерли друг за другом, не дожив до шестидесяти пяти. Так же почти одновременно и в том же возрасте умерли потом и мама с папой; умерли тихо, почти незаметно, как и жили. И Лена осталась одна...

Передача про Блаватскую кончилась, начался “Мыс страха”. Его Лена уже видела несколько раз, но фильм ей нравился, — решила еще раз посмотреть. Актриса хорошая в главной роли — Джульетт Льюис; она напоминала Лене ее саму. Или хотелось так, чтобы напоминала.

Несколько минут смотрела на экран и действительно увлеклась мастерски сделанными титрами и почти идиллическим началом ужастика, но тут пошла реклама. И сразу вспомнилось, что Виталий так и не позвонил. И Маринка тоже, — то по пять раз на дню, а то уже третий день молчит... Может, Виталий эсэмэску прислал, а сотик в плаще. Вполне могла не услышать сигнал.

Лена поднялась, отнесла поднос (посуду сполоснет утром), достала телефон. Проверила. Нет, пусто. Зачем-то пооткрывала-позакрывала “Звонки”, “Галерею”, “Контакты”, “Органайзер”... Вернулась в комнату, снова забралась на диван.

Реклама еще не кончилась. Пенелопа Крус красила ресницы чудо-тушью...

Лена снова встала, взяла городской телефон с подзеркальника и переставила на диван. И тут же не выдержала — сняла трубку. Очень хотелось позвонить Виталию, и чтоб не сделать этого, набрала Маринкин номер.

Длинные гудки, и — недовольный голос подруги:

— Алле?

— Привет, Мариш, — уже жалея, что позвонила, сказала Лена. — Это я, извини, что отвлекаю.

— А, привет, солнце! — голос Маринки потеплел. — Ты как там?

— Да сижу, смотрю фильм ужасов.

— А-а, какие это ужасы. Вот у меня вчера день ужасов был — вот это действительно... Погоди, на кухню перетащусь...

Маринка с детства была говоруньей, и тихоне Лене это нравилось — она любила слушать.

— Поднимаю, в общем, Алинку в садик, — с привычным увлечением стала рассказывать Маринка, — и она сразу: “Мама, купи мне матушку”. “Ладно, — говорю, — куплю”. Главное — в садик собрать и увести. А она все: “Матушку купишь, да?”

У Маринки была дочка Алина, четыре года...

— Вышли на улицу, и она меня тянет к “Непоседе”. Ну, это магазин игрушек у нас тут... “Купим матушку!” — “Да какую матушку? — говорю. — Я твоя матушка”. “Нет, ты мама, а мне надо матушку”. Блин, еле-еле ее в садик затащила, Алинка рыдает — надо ей срочно матушку какую-то. Прямо до истерики. “Алин, — говорю, — у меня такая сложная работа с деньгами, — Маринка работала кассиршей в сбербанке, — а ты такое мне устраиваешь. Как тебе не стыдно!” В обед позвонила, воспитательница говорит, всех там уже довела этой матушкой. И целый день как на иголках... Ну, вечером забрала, притащила домой под это ее: “Мне матушку надо!” Раздела. “Объясняй, — говорю, — что за матушка. Что это ты себе вбила в головенку”. А она уже невменяемая, задыхается от рыданий своих. Пришлось валерьянку давать, лицо холодной водой... Но все равно: “Матушку надо!” “Да какую, блин, матушку?!” Лешка пришел, тоже с ней весь вечер... Он и придумал: “Нарисуй нам матушку, и мы сразу купим”. Она села, полчаса там что-то пыхтела, приносит. “Да это матрешка, а не матушка никакая”, — говорим. “Матрешка, матрешка, — Алинка нам, — купите?” “Купим, конечно. И надо было весь день с ума всех сводить?!” Короче, уложили спать, утром сегодня купили эту матрешку, а сейчас она про нее и забыла уже... Вот такой фильм ужасов в реальности. Представляешь, ребенок ходит, рыдает, и одно и то же: “Купите матушку! Купите матушку!”

— Да-а, — с не очень искренним сочувствием вздохнула Лена, — действительно...

Окончание: http://www.litmir.co/br/?b=233337&p=1


Tags: 500 рассказов, рассказ, современная русская проза
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments