Елена Штурнева (elena_shturneva) wrote,
Елена Штурнева
elena_shturneva

Алехандро Самбра "Семейная жизнь"


Погода средняя — ни жарко ни холодно. Облака рассеиваются под робким блестящим солнцем, и порой небо выглядит по-настоящему чистым, как небесная синева на детском рисунке. Мартин на заднем сиденье автобуса слушает музыку и кивает ей в такт, точно подросток. Но он уже далеко не молод, какое там — ему сорок лет, волосы у него довольно длинные, черные и чуть вьющиеся, а лицо белое-белое… ладно, потом еще успеем его описать. Вот он уже вышел из автобуса с рюкзачком за плечами и саквояжем в руке и шагает по улице, ища нужный дом.
Работа состоит в следующем: присматривать за котом, время от времени пылесосить и поливать комнатные растения, хотя им, похоже, на роду написано засохнуть. Приятно будет пожить затворником, думает он, ведь выходить из дому почти не понадобится — разве что за кошачьим кормом да за продуктами для себя. Есть еще серебристый «фиат», на котором его просят выезжать хотя бы изредка, «чтобы машинка размялась» — так сказали хозяева. А пока ему предстоит провести с ними некоторое время: сейчас семь вечера, а уезжают они завтра утром, в полшестого. Вот члены семьи в алфавитном порядке:
БРУНО — редкая борода, высокий, светловолосый, любитель крепкого табака, профессор литературы.
КОНСУЭЛО — его сожительница; не жена, поскольку они так и не вступили в брак, но ведут себя как женатая пара, а то и хуже.
СОФИЯ — дочь.
Она только что промчалась мимо — еще ребенок, в погоне за котом, шмыгнувшим вверх по лестнице. С Мартином не поздоровалась, даже не взглянула на него: нынче дети не здороваются, что, может быть, и неплохо, поскольку взрослые обмениваются приветствиями чересчур часто. Бруно объясняет Мартину подробности его работы, параллельно препираясь с Консуэло по поводу того, как уложить чемодан. Затем Консуэло обращается к Мартину с неожиданной теплотой, отчего он немного теряется — не привык к теплому отношению, — и показывает ему кошачий туалет, подстилку и столбик, о который их любимцу полагается точить когти; впрочем, говорит Консуэло, все это почти не используется, потому что кот делает свои дела во дворе, спит где хочет и дерет все кресла подряд. Еще она показывает ему специальную дверцу, устроенную так, что кот может входить, но не выходить, или выходить, но не входить, или входить и выходить как ему заблагорассудится. «Мы никогда ее не запираем, чтобы он чувствовал себя свободно, — говорит Консуэло. — Это как в детстве, когда родители наконец дают тебе ключи от дома».
Мартин выходит во двор покурить и видит пустой клочок земли — на этих двух с половиной квадратных метрах взъерошенной травы должны были бы расти какие-нибудь цветочки или хотя бы куст, но там ничего нет. Он стряхивает пепел на траву, тушит сигарету и, наверное, целую минуту размышляет, куда выбросить окурок. В конце концов он прячет его под чахлым кустиком. Потом, прежде чем вернуться, глядит на дом и думает: не такой уж большой, справиться можно. Войдя, он находит на журнальном столике песочные часы, переворачивает их и…
— Они на двенадцать минут, — говорит девочка с лестницы, пытаясь удержать кота, а потом спрашивает, это он Мартин?
— Да.
А не хочет ли он поиграть в шахматы?
— Ну давай.
Кот выворачивается у нее из рук. Он неравномерно серого цвета, худой, с короткой густой шерстью и чуть выпирающими клыками. Девочка поднимается на второй этаж. Кот, Миссисипи, ведет себя смирно. Он подходит к Мартину, и тот хочет приласкать его, но опасается: он никогда не жил с кошками и не умеет с ними обращаться.
Возвращается София. Она переоделась в пижаму и шаркает ногами в больших шлепанцах. Консуэло просит ее не мешать и отправляться к себе, но девочка несет тяжелую коробку — по крайней мере, для нее тяжелую — и разворачивает на столе в гостиной шахматную доску. Ей семь лет, и она только что выучила, как ходят фигуры, а заодно освоила принятые у игроков манеры и ужимки: она обхватывает круглое личико ладонями, морщит лобик и выглядит в таком виде очень миленькой. Они с Мартином начинают играть, но через пять минут становится ясно, что оба заскучали, причем он больше, чем она. Он предлагает Софии сыграть в шахматные поддавки, и сначала она его не понимает, но потом разражается мелодичным смехом: победит тот, кто проиграет, цель в том, чтобы разоружиться первым, оставить Дон Кихота и Дульсинею беззащитными, ибо это сувенирный сервантесовский комплект с ладьями-мельницами и отважными Санчо Пансами в роли пешек.
Какой идиотизм, думает Мартин, — литературные шахматы!
Фигуры на доске кажутся тусклыми, безвкусными, и, хотя делать скоропалительные выводы ему несвойственно, весь дом теперь слегка беспокоит, раздражает его. Правда, не чем-то конкретным: все предметы явно занимают свои места в согласии с какой-то теорией оформления интерьера, однако в этом чувствуется некая дисгармония, скрытая аномалия. Вещи как будто не хотят быть там, где они находятся, думает Мартин, и тем не менее он благодарен за возможность пожить немного в этом светлом доме, так не похожем на те сумрачные тесные комнатки, которые обычно служат ему пристанищем.
Консуэло отводит дочь наверх и убаюкивает песенкой. Хотя Мартин слышит эту песенку издалека, ему кажется, что он подслушивает, лезет в чужую жизнь. Бруно предлагает ему равиоли, и они едят в молчании, с этакой демонстративной мужской жадностью, типа: раз женщин тут нет, давай обойдемся без салфеток. После кофе Бруно наливает в два стакана водки со льдом, но Мартин продолжает потягивать вино.
— Так как называется город, куда вы едете? — спрашивает Мартин, просто чтобы о чем-то поговорить.
— Сент-Этьен.
— Это где мы играли?
— Кто «мы»?
— Чилийская сборная по футболу на чемпионате во Франции, в девяносто восьмом.
— Я не знаю. Это промышленный городок, теперь немножко захиревший. Буду читать там курс по Латинской Америке.
— И где это?
— Сент-Этьен или Латинская Америка?
Шутка примитивная, дежурная, но срабатывает. Почти без натуги они продолжают вести послеобеденную беседу, словно с опозданием обнаружили какое-то душевное сродство. Девочка спит наверху, а еще до них доносится непонятный ритмичный звук — возможно, это дышит или тихонько похрапывает Консуэло. Мартин с удивлением осознает, что думал о ней во время всего своего пребывания в этом доме, с того самого момента, как увидел ее на пороге.
— Ты проведешь здесь четыре месяца, — говорит Бруно. — Вполне достаточно, чтобы успеть охмурить какую-нибудь соседку.
Я бы лучше охмурил твою жену, думает Мартин, причем так отчетливо, что ему становится страшно: а не сказал ли он это вслух?
— Словом, живи в свое удовольствие, братец, — добродушно продолжает Бруно, слегка охмелевший, хотя они не братья, даже не двоюродные. Правда, кузенами были их отцы — у Мартина отец только что умер, как раз на его похоронах они и увиделись снова, впервые за много лет. Но сейчас имеет смысл обращаться с Мартином как с близкой родней; пожалуй, это единственная возможность в кратчайший срок создать чувство взаимного доверия. Сначала хозяева хотели сдать дом в аренду, но им не удалось найти подходящих жильцов. Из всех кандидатов во временные управляющие Мартин показался самым надежным. Во взрослой жизни они с Бруно встречались редко, но когда-то в детстве, может быть, и дружили — по крайней мере, играли вместе в какое-нибудь забытое воскресенье.
Бруно опять повторяет Мартину то, о чем они уже договорились по телефону. Дает ему ключи, они проверяют замки, он объясняет их причуды. И вновь перечисляет плюсы здешней жизни, хотя о соседках больше не упоминает. Потом спрашивает Мартина, любит ли тот читать.
— Могу иногда, — говорит Мартин, но это неправда. Затем он отваживается на откровенность. — Нет, не люблю. Что угодно готов делать, но за книжку не возьмусь. — После паузы он добавляет: Извини, — и смотрит на перегруженные полки. — Это все равно что прийти в церковь и сказать, что не веришь в Бога.
— Да брось ты, — отвечает Бруно, как будто даже с одобрением. — Многие думают точно так же, только сказать боятся. — Потом выбирает несколько книжек и кладет их на журнальный столик рядом с песочными часами. — И все-таки, если когда-нибудь найдет стих, посмотри — может, что-нибудь из этого тебя заинтересует.
— С чего бы это? Они что, для тех, кто ничего не читает?
— Вроде того. Ха-ха. — Он произносит «ха-ха», но это совсем не смех. — Некоторые из них — классика, другие более современные, но любая будет отличным развлечением. — Произнося это последнее слово, он не делает ни малейшей попытки избежать нравоучительного тона, словно рисует в воздухе кавычки.
Мартин благодарит его и желает ему спокойной ночи.
Он не смотрит на книги, даже на их названия. Лежа на диване, где ему постелили, он думает: книги для тех, кто ничего не читает. Думает: книги для тех, кто только что потерял отца, а еще раньше мать, тех, кто одинок в этом мире. Тех, кто не сумел проявить себя ни в университете, ни в работе, ни в любви (он так и думает: не сумел проявить себя в любви). Книги для таких законченных неудачников, что в сорок лет перспектива присматривать за чужим домом практически без всякого вознаграждения кажется им чуть ли не соблазнительной.
Едва сон начинает брать над ним верх, как раздается звон будильников: уже пять утра. Мартин встает, чтобы помочь семейству с багажом. София спускается вниз хмурая, но вскоре испытывает прилив энергии, невесть откуда взявшейся. Миссисипи нигде нет, а ей необходимо с ним попрощаться. Две минуты она плачет, но потом перестает, как будто забыв, что плакала. Когда приезжает такси, она заявляет, что хочет доесть свои хлопья, но в итоге они остаются почти нетронутыми.
— Всех грабителей убивай, — говорит она Мартину, прежде чем сесть в машину.
— А с привидениями что делать?
— Мартин шутит, — немедленно вмешивается Консуэло, бросая на него тревожный взгляд. — В нашем доме нет привидений — поэтому мы его и купили, нам гарантировали, что их здесь нет. И во Франции тоже, в доме, где мы будем жить.
Как только они уезжают, Мартин растягивается на их большой, еще теплой постели. Он ищет в простынях аромат духов Консуэло или запах ее тела и засыпает, уткнувшись лицом в подушку и глубоко дыша, словно обнаружил экзотический и опасный наркотик. Уличный шум нарастает: люди идут на работу, школьные автобусы везут детей на уроки, водители поддают газу, чтобы успеть проскочить до пробок. Ему снится, что он сидит в больничной приемной и какой-то незнакомец спрашивает его, получил ли он свои анализы. Мартин ждет кого-то или чего-то — во сне он точно не помнит, кого или чего именно, а спросить боится, — но он знает, что ждет не результатов анализов. Он напрягает память, но потом думает: это же сон, и пытается проснуться, но когда просыпается, он все еще во сне, и незнакомец все еще ждет ответа. Потом он просыпается по-настоящему и с гигантским облегчением осознает, что ему не надо отвечать на этот вопрос, вообще не надо отвечать ни на какие вопросы. В изножье кровати зевает кот.
Мартин разбирает свой чемодан в хозяйской спальне, но в гардеробах не так уж много места. Он находит старую футболку с трафаретом и узнает обложку альбома Surfer Rosa. «Ты думаешь, что я мертв, но я уплываю», — думает он. Конечно, он перепутал: это тоже Pixies, но с другого альбома. Мартин пытается представить себе Консуэло в этой футболке и не может, но, судя по размеру, она должна принадлежать ей, а не Бруно. Как бы то ни было, он ее надевает. Выглядит он в ней странновато: она ему мала. В одной футболке и тренировочных штанах он отправляется в ближайший супермаркет и покупает кофе, пиво, лапшу и кетчуп, а еще запас консервированной ставриды для Миссисипи, рассчитывая, что кот оценит ситуацию таким образом: они уехали, бросили меня с чужаком, но кормежка-то очень даже ничего! Он возвращается обратно, чуть ли не волоча пакеты по земле: магазин за несколько кварталов от дома, и он понимает, что надо было взять машину, но ему страшно садиться за руль. В кухне он раскладывает продукты по шкафчикам, и тут ему на глаза попадаются хлопья с молоком, которые не доела София. Он доедает их за нее, попутно думая, что те дни, когда он завтракал хлопьями, можно пересчитать по пальцам одной руки. Мужчины моего поколения не едят хлопья, размышляет он, если только они не отцы и не подъедают их за своими детьми. Когда такие начали продавать в Чили? В девяностых? Этот вопрос вдруг кажется важным. Мартин видит себя ребенком: вот он, как обычно, выпивает стакан простого молока и со всех ног бежит в школу.
Потом он осматривает второй этаж, где находится кабинет Бруно. Это просторная светлая комната (часть крыши застеклена) с книгами в строго алфавитном порядке, бесчисленными канцелярскими принадлежностями и дипломами на стене: бакалавра, магистра, доктора — все в ряд. Дальше заглядывает в детскую, сплошь забитую рисунками и декоративными поделками; на кровати лежат несколько плюшевых зверушек с именами на ярлычках. Некоторых София взяла с собой, но остальных ей велели спрятать в шкаф или комод; пятерых она усадила на кровать и написала на бумажках их имена, чтобы Мартин знал, кто есть кто (внимание Мартина привлекает один бурый мишка в спортивном костюмчике — его зовут Гав). Потом он находит в стопке журналов в ванной тетрадь с нотами для начинающих. Спускается вниз и садится за электрическое пианино. Оказывается, оно не работает; Мартин пробует починить его, но безрезультатно. Тогда он все равно раскрывает тетрадь и нажимает клавиши, читая по нотам. Ради забавы он воображает себя бедным пианистом, который вынужден упражняться вот так, без звука, потому что ему нечем заплатить за электричество.
Tags: 500 рассказов, рассказ, чилийская
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments