Елена Штурнева (elena_shturneva) wrote,
Елена Штурнева
elena_shturneva

Федор Михайлович Достоевский "Крокдил"

Надо же, никогда не читала этого рассказа Достоевского.



Впервые опубликовано в журнале "Эпоха" (1865. N 2) с подписью: Федор Достоевский.
В "Дневнике писателя" за 1873 г. Достоевский рассказал о том, что в 1864 г. "в Пассаже какой-то немец (Гебгардт, основавший позднее в Петербурге Зоологический сад. -- Ред.) показывал за деньги крокодила" и этот факт натолкнул его на мысль "написать одну фантастическую сказку, вроде подражания повести Гоголя "Нос"". Этой "литературной шалостью" явился данный рассказ, озаглавленный в первоначальной записи: "О муже, съеденном крокодилом".
Название "Крокодил" рассказ получил при перепечатке его в Собрании сочинений Достоевского 1865 г., а прежнее его название: "Необыкновенное событие, или Пассаж в Пассаже" было перенесено в подзаголовок.

Федор Михайлович Достоевский
Крокодил


Необыкновенное событие, или Пассаж в Пассаже
справедливая повесть о том, как один господин, известных лет и известной наружности, пассажным крокодилом был проглочен живьем, весь без остатка, и что из этого вышло
Ohé Lambert! Où est Lambert? As-tu vu Lambert? 1
1 Эй, Ламбер! Где Ламбер? Видел ты Ламбера? (франц.)

                           I
Сего тринадцатого января текущего шестьдесят пятого года, в половине первого пополудни, Елена Ивановна, супруга Ивана Матвеича, образованного друга моего, сослуживца и отчасти отдаленного родственника, пожелала посмотреть крокодила, показываемого за известную плату в Пассаже. Имея уже в кармане свой билет для выезда (не столько по болезни, сколько из любознательности) за границу, -- а следственно, уже считаясь по службе в отпуску и, стало быть, будучи совершенно в то утро свободен, Иван Матвеич не только не воспрепятствовал непреодолимому желанию своей супруги, но даже сам возгорелся любопытством. "Прекрасная идея, -- сказал он вседовольно, -- осмотрим крокодила! Собираясь в Европу, не худо познакомиться еще на месте с населяющими ее туземцами", -- и с сими словами, приняв под ручку свою супругу, тотчас же отправился с нею в Пассаж.Я же, по обыкновению моему, увязался с ними рядом -- в виде домашнего друга. Никогда еще я не видел Ивана Матвеича в более приятном расположении духа, как в то памятное для меня утро, -- подлинно, что мы не знаем заранее судьбы своей! Войдя в Пассаж, он немедленно стал восхищаться великолепием здания, а подойдя к магазину, в котором показывалось вновь привезенное в столицу чудовище, сам пожелал заплатить за меня четвертак крокодильщику, чего прежде с ним никогда не случалось Вступив в небольшую комнату, мы заметили, что в ней кроме крокодила заключаются еще попугаи из иностранной породы какаду и, сверх того, группа обезьян в особом шкафу в углублений. У самого же входа, у левой стены стоял большой жестяной ящик в виде как бы ванны, на крытый крепкою железною сеткой, а на дне его было на вершок воды. В этой-то мелководной луже сохранялся огромнейший крокодил, лежавший, как бревно, совершен но без движения и, видимо, лишившийся всех своих способностей от нашего сырого и негостеприимного для иностранцев климата. Сие чудовище ни в ком из нас сначала не возбудило особого любопытства.
-- Так это-то крокодил! -- сказала Елена Ивановна голосом сожаления и нараспев, -- а я думала, что он.. какой-нибудь другой!
Вероятнее всего, она думала, что он бриллиантовый. Вышедший к нам немец, хозяин, собственник крокодила с чрезвычайно гордым видом смотрел на нас.
-- Он прав, -- шепнул мне Иван Матвеич, -- ибо со знает, что он один во всей России показывает теперь крокодила.
Это совершенно вздорное замечание я тоже отношу к чрезмерно благодушному настроению, овладевшему Иваном Матвеичем, в других случаях весьма завистливым.
-- Мне кажется, ваш крокодил не живой, -- проговорила опять Елена Ивановна, пикированная неподатливостью хозяина, и с грациозной улыбкой обращаясь к нему, чтоб преклонить сего грубияна, -- маневр, столь свойственный женщинам.
-- О нет, мадам, -- отвечал тот ломаным русским языком и тотчас же, приподняв до половины сетку ящика, стал палочкой тыкать крокодила в голову.
Тогда коварное чудовище, чтоб показать свои признаки жизни, слегка пошевелило лапами и хвостом, приподняло рыло и испустило нечто подобное продолжительному сопенью
-- Ну, не сердись, Карльхен! -- ласкательно сказал немец, удовлетворенный в своем самолюбии.
-- Какой противный этот крокодил! Я даже испугалась, еще кокетливее пролепетала Елена Ивановна, -- теперь он мне будет сниться во сне.
-- Но он вас не укусит во сне, мадам, -- галантерейно подхватил немец и прежде всех засмеялся остроумию слов своих, но никто из нас не отвечал ему.
-- Пойдемте, Семен Семеныч, -- продолжала Елена Ивановна, обращаясь исключительно ко мне, -- посмотримте лучше обезьян. Я ужасно люблю обезьян; из них такие душки... а крокодил ужасен.
-- О, не бойся, друг мой, -- прокричал нам вслед Иван Матвеич, приятно храбрясь перед своею супругою. -- Этот сонливый обитатель фараонова царства ничего нам не сделает, -- и остался у ящика. Мало того, взяв свою перчатку, он начал щекотать ею нос крокодила, желая, как признался он после, заставить его вновь сопеть. Хозяин же последовал за Еленой Ивановной, как за дамою, к шкафу с обезьянами.
Таким образом, всё шло прекрасно и ничего нельзя было предвидеть. Елена Ивановна даже до резвости развлеклась обезьянами и, казалось, вся отдалась им. Она вскрикивала от удовольствия, беспрерывно обращаясь ко мне, как будто не желая и внимания обращать на хозяина, и хохотала от замечаемого ею сходства сих мартышек с ее короткими знакомыми и друзьями. Развеселился и я, ибо сходство было несомненное. Немец-собственник не знал, смеяться ему или нет, и потому под конец совсем нахмурился. И вот в это-то самое мгновение вдруг страшный, могу даже сказать, неестественный крик потряс комнату. Не зная, что подумать, я сначала оледенел на месте; но, замечая, что кричит уже и Елена Ивановна, быстро оборотился и -- что же увидел я! Я увидел, -- о боже! -- я увидел несчастного Ивана Матвеича в ужасных челюстях крокодиловых, перехваченного ими поперек туловища, уже поднятого горизонтально на воздух и отчаянно болтавшего в нем ногами. Затем миг -- и его не стало. Но опишу в подробности, потому что я всё время стоял неподвижно и успел разглядеть весь происходивший передо мной процесс с таким вниманием и любопытством, какого даже и не запомню. "Ибо, -- думал я в ту роковую минуту, -- что, если б вместо Ивана Матвеича случилось всё это со мной, -- какова была бы тогда мне неприятность!" Но к делу. Крокодил начал с того, что, повернув бедного Ивана Матвеича в своих ужасных челюстях к себе ногами, сперва проглотил самые ноги; потом, отрыгнув немного Ивана Матвеича, старавшегося выскочить и цеплявшегося руками за ящик, вновь втянул его в себя уже выше поясницы. Потом, отрыгнув еще, глотнул еще и еще раз. Таким образом Иван Матвеич видимо исчезал в глазах наших. Наконец, глотнув окончательно, крокодил вобрал в себя всего моего образованного друга и на этот раз уже без остатка. На поверхности крокодила можно было заметить, как проходил по его внутренности Иван Матвеич со всеми своими формами. Я было уже готовился закричать вновь, как вдруг судьба еще раз захотела вероломно подшутить над нами: крокодил понатужился, вероятно давясь от огромности проглоченного им предмета, снова раскрыл всю ужасную пасть свою, и из нее, в виде последней отрыжки, вдруг на одну секунду выскочила голова Ивана Матвеича, с отчаянным выражением в лице, причем очки его мгновенно свалились с его носу на дно ящика. Казалось, эта отчаянная голова для того только и выскочила, чтоб еще раз бросить последний взгляд на все предметы и мысленно проститься со всеми светскими удовольствиями. Но она не успела в своем намерении: крокодил вновь собрался с силами, глотнул -- и вмиг она снова исчезла, в этот раз уже навеки. Это появление и исчезновение еще живой человеческой головы было так ужасно, но вместе с тем -- от быстроты ли и неожиданности действия или вследствие падения с носу очков -- заключало в себе что-то до того смешное, что я вдруг и совсем неожиданно фыркнул; но, спохватившись, что смеяться в такую минуту мне в качестве домашнего друга неприлично, обратился тотчас же к Елене Ивановне и с симпатическим видом сказал ей:
-- Теперь капут нашему Ивану Матвеичу!
Не могу даже и подумать выразить, до какой степени было сильно волнение Елены Ивановны в продолжение всего процесса. Сначала, после первого крика, она как бы замерла на месте и смотрела на представлявшуюся ей кутерьму, по-видимому, равнодушно, но с чрезвычайно выкатившимися глазами; потом вдруг залилась раздирающим воплем, но я схватил ее за руки. В это мгновение и хозяин, сначала тоже отупевший от ужаса, вдруг всплеснул руками и закричал, глядя на небо:
-- О мой крокодиль, о мейн аллерлибстер Карльхен! Муттер, муттер, муттер!
На этот крик отворилась задняя дверь и показалась муттер, в чепце, румяная, пожилая, но растрепанная, и с визгом бросилась к своему немцу.
Тут-то начался содом: Елена Ивановна выкрикивала, как исступленная, одно только слово: "Вспороть! вспороть!" -- и бросалась к хозяину и к муттер, по-видимому, упрашивая их -- вероятно, в самозабвении -- кого-то и за что-то вспороть. Хозяин же и муттер ни на кого из нас не обращали внимания: они оба выли, как телята, около ящика.
-- Он пропадиль, он сейчас будет лопаль, потому что он проглатиль ганц чиновник! -- кричал хозяин.
-- Унзер Карльхен, унзер аллерлибстер Карльхен вирд штербен! -- выла хозяйка.
-- Мы сиротт и без клеб! -- подхватывал хозяин.
-- Вспороть, вспороть, вспороть! -- заливалась Елена Ивановна, вцепившись в сюртук немца.
-- Он дразниль крокодиль, -- зачем ваш муж дразниль крокодиль! -- кричал, отбиваясь, немец, -- вы заплатит, если Карльхен вирд лопаль, -- дас вар мейн зон, дас вар мейн айнцигер зон!
Признаюсь, я был в страшном негодовании, видя такой эгоизм заезжего немца и сухость сердца в его растрепанной муттер; тем не менее беспрерывно повторяемые крики Елены Ивановны: "Вспороть, вспороть!" -- еще более возбуждали мое беспокойство и увлекли наконец всё мое внимание, так что я даже испугался... Скажу заранее -- странные сии восклицания были поняты мною совершенно превратно: мне показалось, что Елена Ивановна потеряла на мгновение рассудок, но тем не менее, желая отметить за погибель любезного ей Ивана Матвеича, предлагала, в виде следуемого ей удовлетворения, наказать крокодила розгами. А между тем она разумела совсем другое. Не без смущения озираясь на дверь, начал я упрашивать Елену Ивановну успокоиться и, главное, не употреблять щекотливого слова "вспороть". Ибо такое ретроградное желание здесь, в самом сердце Пассажа и образованного общества, в двух шагах от той самой залы, где, может быть, в эту самую минуту господин Лавров читал публичную лекцию, -- не только было невозможно, но даже немыслимо и с минуты на минуту могло привлечь на нас свистки образованности и карикатуры г-на Степанова. К ужасу моему, я немедленно оказался прав в пугливых подозрениях моих: вдруг раздвинулась занавесь, отделявшая крокодильную от входной каморки, в которой собирали четвертаки, и на пороге показалась фигура с усами, с бородой и с фуражкой в руках, весьма сильно нагибавшаяся верхнею частью тела вперед и весьма предусмотрительно старавшаяся держать свои ноги за порогом крокодильной, чтоб сохранить за собой право не заплатить за вход.
-- Такое ретроградное желание, сударыня, -- сказал незнакомец, стараясь не перевалиться как-нибудь к нам и устоять за порогом, -- не делает чести вашему развитию и обусловливается недостатком фосфору в ваших мозгах. Вы немедленно будете освистаны в хронике прогресса и в сатирических листках наших...
Но он не докончил: опомнившийся хозяин, с ужасом увидев человека, говорящего в крокодильной и ничего за это не заплатившего, с яростию бросился на прогрессивного незнакомца и обоими кулаками вытолкал его в шею. На минуту оба скрылись из глаз наших за занавесью, и тут только я наконец догадался, что вся кутерьма вышла из ничего; Елена Ивановна оказалась совершенно невинною: она отнюдь и не думала, как уже заметил я выше, подвергать крокодила ретроградному и унизительному наказанию розгами, а просто-запросто пожелала, чтоб ему только вспороли ножом брюхо и таким образом освободили из его внутренности Ивана Матвеича.
-- Как! ви хатит, чтоб мой крокодиль пропадиль! -- завопил вбежавший опять хозяин, -- нетт, пускай ваш муж сперва пропадиль, а потом крокодиль!.. Мейн фатер показаль крокодиль, мейн гросфатер показаль крокодиль, мейн зон будет показать крокодиль, и я будет показать крокодиль! Все будут показать крокодиль! Я ганц Европа известен, а ви неизвестен ганц Европа и мне платит штраф.
-- Я, я! -- подхватила злобная немка, -- ми вас не пускайт, штраф, когда Карльхен лопаль!
-- Да и бесполезно вспарывать, -- спокойно прибавил я, желая отвлечь Елену Ивановну поскорее домой, -- ибо наш милый Иван Матвеич, по всей вероятности, парит, теперь где-нибудь в эмпиреях.
-- Друг мой, -- раздался в эту минуту совершенно, неожиданно голос Ивана Матвеича, изумивший нас до крайности, -- друг мой, мое мнение -- действовать прямо через контору надзирателя, ибо немец без помощи полиции не поймет истины.
Эти слова, высказанные твердо, с весом и выражавшие присутствие духа необыкновенное, сначала до того изумили нас, что мы все отказались было верить ушам нашим.
Но, разумеется, тотчас же подбежали к крокодильному ящику и столько же с благоговением, сколько и с недоверчивостью слушали несчастного узника. Голос его был заглушенный, тоненький и даже крикливый, как будто выходивший из значительного от нас отдаления. Похоже было на то, когда какой-либо шутник, уходя в другую комнату и закрыв рот обыкновенной спальной подушкой, начинает кричать, желая представить оставшейся в другой комнате публике, как перекликаются два мужика в пустыне или будучи разделены между собою глубоким оврагом, -- что я имел удовольствие слышать однажды у моих знакомых на святках.
-- Иван Матвеич, друг мой, итак, ты жив! -- лепетала Елена Ивановна.
-- Жив и здоров, -- отвечал Иван Матвеич, -- и благодаря всевышнего проглочен без всякого повреждения. Беспокоюсь же единственно о том, как взглянет на сей эпизод начальство; ибо, получив билет за границу, угодил в крокодила, что даже и неостроумно...
-- Но, друг мой, не заботься об остроумии; прежде всего надобно тебя отсюда как-нибудь выковырять, -- прервала Елена Ивановна.
-- Ковыряйт! -- вскричал хозяин, -- я не дам ковыряйт крокодиль. Теперь публикум будет ошень больше ходиль, а я буду фуфциг копеек просиль, и Карльхен перестанет лопаль.
-- Гот зей данк! -- подхватила хозяйка.
-- Они правы, -- спокойно заметил Иван Матвеич, -- экономический принцип прежде всего.
-- Друг мой, -- закричал я, -- сейчас же лечу по начальству и буду жаловаться, ибо предчувствую, что нам одним этой каши не сварить.
-- И я то же думаю, -- заметил Иван Матвеич, -- но без экономического вознаграждения трудно в наш век торгового кризиса даром вспороть брюхо крокодилово, а между тем представляется неизбежный вопрос: что возьмет хозяин за своего крокодила? а с ним и другой: кто заплатит? ибо ты знаешь, я средств не имею...
-- Разве в счет жалованья, -- робко заметил я, но хозяин тотчас же меня прервал:
-- Я не продавайт крокодиль, я три тысячи продавайт крокодиль, я четыре тысячи продавайт крокодиль! Теперь публикум будет много ходиль. Я пять тысяч продавайт крокодиль!
Одним словом, он куражился нестерпимо; корыстолюбие и гнусная алчность радостно сияли в глазах его.
-- Еду! -- закричал я в негодовании.
-- И я! и я тоже! я поеду к самому Андрею Осипычу, я смягчу его моими слезами, -- заныла Елена Ивановна.
-- Не делай этого, друг мой, -- поспешно прервал ее Иван Матвеич, ибо давно уже ревновал свою супругу к Андрею Осипычу и знал, что она рада съездить поплакать перед образованным человеком, потому что слезы к ней очень шли. -- Да и тебе, мой друг, не советую, -- продолжал он, обращаясь ко мне, -- нечего ехать прямо с бухты-барахты; еще что из этого выйдет. А заезжай-ка ты лучше сегодня, так, в виде частного посещения, к Тимофею Семенычу. Человек он старомодный и недалекий, но солидный и, главное, -- прямой. Поклонись ему от меня и опиши обстоятельства дела. Так как я должен ему за последний ералаш семь рублей, то передай их ему при этом удобном случае: это смягчит сурового старика. Во всяком случае, его совет может послужить для нас руководством. А теперь уведи пока Елену Ивановну... Успокойся, друг мой, -- продолжал он ей, -- я устал от всех этих криков и бабьих дрязг и желаю немного соснуть. Здесь же тепло и мягко, хотя я и не успел еще осмотреться в этом неожиданном для меня убежище...
-- Осмотреться! Разве тебе там светло? -- вскрикнула обрадованная Елена Ивановна.
-- Меня окружает непробудная ночь, -- отвечал бедный узник, -- но я могу щупать и, так сказать, осматриваться руками... Прощай же, будь спокойна и не отказывай себе в развлечениях. До завтра! Ты же, Семен Семеныч, побывай ко мне вечером, и так как ты рассеян и можешь забыть, то завяжи узелок...
Признаюсь, я и рад был уйти, потому что слишком устал, да отчасти и наскучило. Взяв поспешно под ручку унылую, но похорошевшую от волнения Елену Ивановну, я поскорее вывел ее из крокодильной.
-- Вечером за вход опять четвертак! -- крикнул нам вслед хозяин.
-- О боже, как они жадны! -- проговорила Елена Ивановна, глядясь в каждое зеркало в простенках Пассажа и, видимо, сознавая, что она похорошела.
-- Экономический принцип, -- отвечал я с легким волнением и гордясь моею дамою перед прохожими.
-- Экономический принцип... -- протянула она симпатическим голоском, -- я ничего не поняла, что говорил сейчас Иван Матвеич об этом противном экономическом принципе.
-- Я объясню вам, -- отвечал я и немедленно начал рассказывать о благодетельных результатах привлечения иностранных капиталов в наше отечество, о чем прочел еще утром в "Петербургских известиях" и в "Волосе".
-- Как это всё странно! -- прервала она, прослушав некоторое время, -- да перестаньте же, противный; какой вы вздор говорите... Скажите, я очень красна?
-- Вы прекрасны, а не красны! -- заметил я, пользуясь случаем сказать комплимент.
-- Шалун! -- пролепетала она самодовольно. -- Бедный Иван Матвеич, -- прибавила она через минуту, кокетливо склонив на плечо головку, -- мне, право, его жаль, ах боже мой! -- вдруг вскрикнула она, -- скажите, как же он будет сегодня там кушать и... и... как же он будет... если ему чего-нибудь будет надобно?
-- Вопрос непредвиденный, -- отвечал я, тоже озадаченный. Мне, по правде, это не приходило и в голову, до того женщины практичнее нас, мужчин, при решении житейских задач!
-- Бедняжка, как это он так втюрился... и никаких развлечений и темно... как досадно, что у меня не осталось его фотографической карточки... Итак, я теперь вроде вдовы, -- прибавила она с обольстительной улыбкой, очевидно интересуясь новым своим положением, -- гм... все-таки мне его жаль!..
Одним словом, выражалась весьма понятная и естественная тоска молодой и интересной жены о погибшем муже. Я привел ее наконец домой, успокоил и, пообедав вместе с нею, после чашки ароматного кофе, отправился в шесть часов к Тимофею Семенычу, рассчитывая, что в этот час все семейные люди определенных занятий сидят или лежат по домам.
Написав сию первую главу слогом, приличным рассказанному событию, я намерен далее употреблять слог хотя и не столь возвышенный, но зато более натуральный, о чем и извещаю заранее читателя.
II ПРОДОЛЖЕНИЕ
Tags: 500 рассказов, Достоевский, русская литература, ссылка
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments