Елена Штурнева (elena_shturneva) wrote,
Елена Штурнева
elena_shturneva

Ирина Турченко "Хали-к-Гали"

   С утра деревня гудела. В ночи пропал куда-то Николка Евлеев, прозванный односельчанами за его похождения от жены к парикмахерше Гальке Хали-к-Гали. Ещё накануне вечером видели, как ходил он по своему палисаднику с лейкой, поливал желтые лилии, а сегодня на-ко тебе, нет мужика.

— Чего тут думать-то, — полулежа большими грудями на прилавке, всезнающе улыбалась продавщица Ленка. — Укатил с Галинкой в города. Та вчерась перед самым закрытием две банки шпротов брала. Куда как не в дорогу...

У большого окна, затянутого резной решеткой, часто мигая слезившимися глазами, стояла лупоглазая Дунюшка.



— Слава тебе, Господи, — думала она. — Укатила марафетница. Уж до чего она мужиков с панталыги дозбивала. Вздохнуть без нее можно свободней, а то все как на страже. Худо, когды муж-от красивый, никакого спокою нет...

— Могет, еще не уехала Галька-то, — Дуня, боясь поверить счастью, несмело вступила в разговор. — Ужо Таня почтальёнша придё за хлебом, у нее и узнам.

— Уехала-уехала, — скороговоркой протрещала Ольга Перепёлка, — утроси печь не топилась. Мне ейна труба хорошо с кухонного окна видать. Да и замок в пробое темнеё, а не перекрестина.

В магазине наступила тишина. Было слышно, как между рамами, жужжа, бьются о стекло мухи и тикают на витрине часы...

— Ох-ох-ох, не знашь, что на день господен падё. — Ольга зевнула и вытерла уголки губ ко€нцами ситцевого платка. — Коля-Коля — широка воля. Сиди нонеча, Людка, жди, покуль нагуляетси...

На крыльце часто затопали ногами.

— Ладно бы сама-то ехала, дак еще чужого мужика прихватила. — Ленка поднялась с прилавка и поставила на весы килограммовую гирю. Это означало, что она готова к работе. — Каково жене всё это снести.

— Тебе-то откуда знать, Ленушка! — сразу догадавшийся, о ком и о чем речь, выдохнул перегаром Сашка, ввалившийся в магазин в промасленной робе и броднях. — У тя ить и мужика-то никогда не было.

Ленка от такой наглости скрасела до волос. Тяжелая грудь ее заходила ходуном, расшатывая и без того на одну нитку пришитые на спецовочный халат пуговицы.

— Тебе-то какое дело, был у меня мужик или нет, холера!

Бабы разом притихли.

— Я же тебя сватал, — не понимая всей серьезности создавшейся ситуации, Сашка весело подмигнул продавщице. — Жила бы сейчас как у Христа в запазушке. У меня запазушка широка, вокурат по твоей фигурке. — И он взглядом обрисовал пышные Ленкины формы.

Ленка зашипела:

— Да мне такого, как ты, в голодный год за сто пончиков не нать... Бери за чем пришел и уматывай, а то безменом по голове огрею...

Сашка, поняв, что пора бежать, кинул на прилавок смятую деньгу, схватил пачку папирос и выскочил в двери.

— Вот мужики! — Качала головой подошедшая во время выяснения Ленкиных с Сашкой отношений Марья. — До чего народ глупой. Чуть ведь не стоптал, ханыга..

Была, девоньки, у Людмилы...

Бабы тут же забыли про Сашку, даже Ленка застыла с черными тушевыми разводами на щеках.

— Как она, бедная?

— Знамо как. Ревит. Нуко ты, мужик пропал...

Марья плюхнулась на стоявший у печи ящик.

— Говорит, в четыре утра вставала, сопел Коля на кровати, а к шести уж и постелька холодна.

— Дак перед пропажей-то предчувствий не было у него. — Дунюшка со страхом прикрыла ладонью рот. — Бывало, как сгинуть Егорше Козину, мужу Марфы Иванны, что за рекой-то жили, всё каки-то голоса ему слышались. Будто звали куды...

— Галькин голос Николу звал, да ейна задница, котору за день не объедешь, — Ленка, еще больше возненавидя всех мужиков, брызгала слюной. — Едут небось с ней в купе на какой-нибудь курорт, раскачиваются — сезон бархатный глядеть.

— Да нет, бабоньки. Не сходитси. — Марья хлопнула себя сумкой по колену. — Людмилка говорит, отпускные не тронуты. Как получены, так и лежат в носке у стены на третьей полке в шифоньере. А на сезон ехать — больши деньжищи нать. Тем более на бархатный. Мне кажется, рядом в райцентре оне. Тама у той прощелыги квартира есть...

Все задумались, в голове перебирая разные версии, куда же всу-таки укатили Галька с Николой...

В складские двери громко застучали. Дунюшка от неожиданности подпрыгнула. Марья тяжело поднялась и пошла к прилавку. Ящик с облегчением пискляво скрипнул на весь магазин.

— Чего ломиш-то, Вася, — прокричала Ленка шоферу. — Глухие мы, что ли?

Она сняла железный засов и распахнула двойные двери. Вместе с солнечным светом и запахами августовских огородов в помещение ворвался дух горячего хлеба.

Еще острее и больнее у каждой из баб заныло на душе от знакомого ржаного запаха, напоминавшего каждодневный деревенский уют, который они годами создают дома для своих семей. Каково, когда этот уют рушится...

— Бедная, бедная Людка. — Качали они головами...



Людка перебирала в шкафу белье. Все на месте. Колина выходная рубашка в еле видимую полосочку с золотистыми запонками на рукавах, — тут на плечиках висит. Брюки выходные со стрелочками через перекладинку перекинуты.

— Может, Галька не разрешила взять ему купленное мной, вот и оставил все, — думала Людка. — Давно уж вся одёжа из моды вышла. Куплено-то еще, когда Володька родился. А Володьке девятнадцать. Второй год как в армии служит. А с другой стороны, куда рядиться-то. В деревне кина и того не катят.

— Ой, сыночек, сыночек. Знал бы ты, что отец твой вытворяет. — Людка тяжело вздохнула и поднялась.

Далеко над лесными заколотками начинали клубиться тяжелые курчавые облака. Собиралась гроза. Легкий ветерок в открытое окно доносил глухие раскаты грома. Квохтала курица, собирая цыплят под крыло. Длинноцапый петух, тряся гребнистой головой, махал крыльями, сгоняя от непогоди свою куриную ораву под дворное крыльцо.

— Петух-от и тот в бурю с семьей, а этот...

Людка выдернула из телевизора штекер, закрыла печные трубы, закинула полотенцем стоявший у окна электрический никелированный чайник и села к окну.

На улице быстро затемнело. Небо зараздувалось, затужилось черными облаками и, наконец, не выдержав, лопнуло огненной прорехой и оглушительным гулом прошлось по всей деревне. Дом крякнул и будто присел.

Людка сидела, уставившись в одну точку. Ей было все равно, что молнии сверкали одна за другой, что хлопали рамы...

Вдруг внутри нее что-то надорвалось, и слезы хлынули наружу, вынося с собой горечи и обиды прошедших лет:

— Опозорил, бесстыжий. Молодую нашел, — изо всех сил рыдала она. — А чем я-то худа? Кто за ним за больным ухаживал? — обращалась Людка к грозе. Кто председателя уговаривал, чтоб с него растрату за солярку сняли. Не я, дак сидеть бы ему, подлецу, в тюрьме. А на курорт кто ему денег давал, Галька, что ли? Нет, я! Последние рубли собирала. Лечись, Коленька... Жалеть его Галька так будет? Шиш! — И Людка показывала грозе кукиш. — Ну и что, что особо к нему не ластилась. Когда ластиться-то?..

И рёв грозы мешался с ее срывающимся криком...

Опомнилась она, когда в окно ударили крупные капли дождя. Ветер шумел елками, отрывая еловые лапки, раскидывая их по двору. Гроза медленно затихала...

Людка поднялась и пошла в закуть.

— Ну вот, — утешала она себя, — все выплакала, теперь сердцу легче будет...

Слив в кадку, какая была, сметану, она деревянным пестом начала взбивать масло.

Стараясь не думать про мужа, она отмахивалась думками о корове, которую в октябре надо бы «закинуть», о посылке сыну ко дню рождения, о луке, который надо бы уже выдрать из гряды, — весь выжелтел... Но ревность грызла ее ходившие плечи. Людка от злости часто толкла пестом, и масло за каких-то полчаса, без ржаной корки взбилось и зажелтело в пахте жирными желтыми комками.

— Обещал же, — слезы снова потекли по Людкиным щекам. — Не пойду больше к Гальке. Не буду народ смешить. А сам укатил с ней на поезде...

Перед глазами стояли глаза мужа, с паутинками морщинок в уголках. Какие-то совсем незаметные, когда все спокойно и хорошо, и такие любимые и родные в ссоры и разлады. Людке казалось, что в ее груди от мужниной нелюбви все застыло, окаменело и силы куда-то постепенно утекают из нее...

Она подцепила пальцем кусочек взбившегося масла и положила в рот. Язык обожгла приторная соленая горечь.



У пристани толпился народ. Теплоход, мелькнув белым боком, уже свернул в соседнюю деревню, оставляя за собой белые валуны волн.

В теплоходной будке на лавках бабы лузгали семечки.

— Не слыхать ли про Хали-к-Гали-то? Уж полторы недели ни слуху ни духу.

Светка Лупина, ветеленарка, залепляла подорожником разбитое на тропе колено.

— Говорят, видели его на вокзале какого дня.

— Экко как! — Бабка Сима, ходившая к теплоходу, как и все другие жонки, каждый день, независимо от того, надо или не надо кого встречать, выругалась. — Людка вся извелась, а он на вокзале... День-от еще, бедная, кое-как вымаё, а ночи-то ей нет. Вчерась ко мне приходила Марья, просила пособить, дак я кидала Людке остуду на его, окаянного. Нонь полегче станё... А так сгорит баба ни за что.

— Может, он по холодку в лес утащилси, да заплутал, а вы — к Гальке сразу. Что у нас, у мужиков, окромя вас баб, дел нет? — Гена, Дунюшкин муж, плешивый, в поперек большеглазой жене с узенькими щелками вместо глаз, вступился за Кольку. — Пошел по холодцу на Горнё болото ягод проведать, а там водит вовсю. Бывальщики и те еле выбираютси...

— Знамо чего вас, мужиков, водит. Меж ног погремушка... — Ища поддержки, маленькими хитрыми глазенками по бабьим лицам прошлась Катюха-самоварница. Бабы дружно прыснули смехом.

— И на како болото вас тащит, тожа знам!

— Ну, Катька! — зарделся Гена. — Ты, как межёна рыбина: и скусна, да с душком.

— Да и ты, Генка, тожа пеплом посыпанный! — не растерялась Катька.

Будка сотрясалась разными голосами с бабьими «ойками», «айками», с «ой, не могу», кулыбаясь от хохота, как щучья трава на волнах от проехавшей моторки.

Над ней кричали чайки, стараясь перекричать баб...

Генка замахал руками:

— Тьфу на вас, дуры полоротые. Я с има сурьёзно, а оне...

— Ишь ты, честные они. А вот мы сейчас «сурьёзно» проверим, верен ли ты своей Дуське. Ну-ко, бабоньки, держите нашего святошу, я его поцелую. — Большая, как треног, Глаша подбоченилась и стала приступать к Генке. Того с лавки как ветром сдуло. Конечно, если быть честным, Генка не против Глашиного поцелуя, только Дунька, ежели прознает, а прознает обязательно, потому что на то есть Катюха-самоварница, устроит ему богатую выволочку. А нервничать и терзаться виной Генке не хотелось, тем более накануне Дунькиного юбилея.

— И чего в этой Гальке интересного? — Светка недоуменно пожала плечами. — Будё фигура да кудри. Дак у нее бигуди лежат на рабочем месте, — каждый день крутить можно. А мы с Людкой встанем в четыре, к шести уже на ферме в платах да халатах «модничам». Кругом навоз да силос. А от нее духами пахнет. Вон в магазин зайдет, сразу ландышами обмахнет...

— Вот на ландышевый запах Колька и улетел, как шмель мохнатый, — вставила Катька.

Но уже никто не засмеялся...



Теплоход вынырнул из-за зеленого мыса. Из будки все высыпали на берег.

Волны, накатываясь и переходя по берегу, с шумом забились в песок. Стукнул трап, и уже через мгновенье Светка тетёшкала в руках единственного пока внука Сеньку, привезенного дочерью, Гена здоровался с Дуниными родственниками, приехавшими на юбилей, а Сима, увидев знакомую старуху, приехавшую в деревню за реку походить по бруснику, обрадованная, долго трясла той сухую морщинистую руку.

Вдруг все замерли. Последней с теплохода сошла та самая разлучница Галька. Пройдя мимо опешивших баб, она обдала их свежестью шелкового платья, красотой и запахом белых ландышей...

— А Хали-к-Гали-то тогда где? — саму себя спросила Самоварница и, подхватив подол, побежала к Людкиной избе.



Прошло две недели. К Людке приезжал участковый, допрашивал про Николу.

Та с обидой в голосе отправила милиционера к Гальке. Но выяснилось, что у той он уже был, и Галька не знает, где находится Людкин мужик. И вобще никаких отношений у них с Евлеевым нет.

У Людки от этих слов радостно ёкнуло сердце. Но Марья, сидевшая у Людки за чаем, вставила милиционеру:

— Как это нет? Подумайте-ко, люди добрые, отношений нет! Деревня-то лучше знает, есть или нет. А отпирается Галька, потому что стыдно. Хотя стыда у таких баб нет!

И Людкино сердце опять заволокло горем.

Раз дома Николы нет, у Гальки нет, тогда где он? — думала Людка.

В голове темнело от нехороших дум.

И в деревне-то все было плохо. Марья, приходившая каждый день на бесёду, рассказывала худое. Какого дня Глаша за рекой видела красного петуха, а это означало неминуемый пожар, а Ленка, ходившая на третий километр за брусничным листом, чуть со страху не померла, углядев краем глаза, как в заброшенке через жердяные заборы скачет Белая баба, — тут уж мору великого жди. Точно такую перед войной видели. Но самое страшное — выл какой-то зверь на Выселкином поле. Полуобморочную Дуню, шедшую домой о край поля и услыхавшую экую страсть, Гена дома еле оттер нашатырем.

— Перекидыш кричал! Оборотень! — плакала на груди у мужа бледная Дунюшка. — С волчьей головой да с пятидесятым размером ноги. Видела, на тропе натоптано...

Страху Дунькиными россказнями на деревенских нагнало нешутя. И так-то никакой особой надобности ходить на Выселку не было, там одни ямы да погреба, — топить под зиму их еще рано, — а после такого случая поле и вовсе стали обходить стороной...

У Людки были свои страхи.

— А вдруг убил этот зверь Коленьку...

Ее окатило кипятком с ног до головы.

— Господи! — взмолилась она. — Пусть уж лучше у Гальки, только бы живой был...



На совхозном поле обсуждали Николкины поиски. Целая бригада ходила к Горнему искать. Овраги, кусты — все обошли. Сами еле до дому к ночи дотащились. Нет нигде Хали-к-Галиных следов.

— Бывать, перекидышь съел али закрыло. — Вполголоса бубнила Дунюшка. — Егорша Козин опосля, как его Саватея-ворожуха нашла, рассказывал: «Вижу, ходят ищут меня, а я на березе сижу, ножками болтаю. Не единова мимо меня прошли. Им-то меня не видно, а оне у меня все как на ладони. Марфу свою видел, видел, как Серега Мишин с Сашкой-кузнецом литр самогона на двоих выдули, мужикам не предложили. Видел, как Мишка Кустов Панину бабу в кустах всю с ног до головы облапал. А я, говорит, все сижу примечаю. Опосля Пашке всё-ё рассказал...»

— Путай больше-то, — Федя-бригадир, любимый племянник Пани, махнул Дунюшке грязной рукой. — Ты бы так картошку выбирала, как языком мелешь...

Дунюшка, от обиды поджав тоненькие губки, замолчала.

— Можо, Николу Людка пришибла чем. — Все, как по команде, оглянулись на Глашу. — А что, кончилось у бабы терпенье. Пришибла да в погреб и свалила. Я бы на ейном месте так и сделала.

Олёша, Глашин муж, с опаской покосился на жену.

— Да-да, Олексей Семёныч, токмо спробуй...

И она кулаком выпрямила оцинковое ведёрное дно.

Звонко забренчала картошка...



Людка совсем с ног спала. Ходила, как маета. Чуяло ее сердце недоброе.

Вчера Марья за ужином раскладывала карты. Те дни все выпадала Кольке пустая дорога, а вчера выпала встреча с червонной дамой. Разлучница выпала в прошлом, а на червовую даму у Кольки на сердце злость в виде дамы пик. Людка вконец запуталась в Марьиных дамах и только спросила у нее, живой ли Коленька. Получив утвердительный ответ, успокоилась.

Уж всяко я дама червовая. Дак за что же Коля на меня злится? — думала Людка, идя на озеро за водой. — Жена я будто путняя. Дома чисто€, печь полнёхонька, пироги на столе, бельишко белено. Чего еще нать? Годов, правда, побольше Галькиных на десяток лет, дак уж тут ничего не поделашь... Да и мне на него нечего злости держать, окромя этой беспутницы. Колька не пил, меня пальцем не трагивал, с Володькой выводился, пока я на ферме справлялась... Не мужик, а золото. Только вот куда девался? Может, и вправду у Гальки, дак хоть бы сказался, кобель. Знат небось, что я вся извелась от безысвестности.

В груди сильно заныло.

— Как будто и не€ жили двадцати годков...

— Батюшки мои светы, христосыне боже мой, — Людка от страха присела.

Ветер с Выселкиного поля принёс непонятный, щемящий душу звук.

— Волки, что ли? Али собака перед какой бедой воет. Да кака уж там беда...

После обеда Людка собралась на то самое поле, с которого давеча так пронзительно выло.

— Может, правду Дунюшка говорит, — у Людки от страха тряслись руки. — Задавит оборотень и не узнает никто. Останется Володька сиротинкой...

Но надо было проведать погребную яму да принести картошки. Страх страхом, а кормиться надо. Да и не мешало бы поглядеть, сколько места в погребе. Войдет ли нет в него свежий урожай? На зиму все сюда валить надо. Дома в подполье прогнил сруб. Никола начал делать да и пропал не ко времени.

Перед тем как пропасть, он яму смотрел. Хотел соленья все туда перетаскать, чтоб в подполье под руками не стояли. Перетаскал огурцы да варенье. Оставил только рыжики да волнухи. Волнухи-то те стоят в кладовке, а кадка с рыжиками где...

Сентябрьское солнышко каталось теплом по жесткой пожелтевшей траве. С озера уже несло прохладой, и кое-где по берегам загорались красным осины.

Людка подошла к яме. Страшно. Огляделась вокруг. Никого. Приблазилось, видно, днем. Да и немудрено...

На яме сверху была приварена решетка, чтобы воздух в яме не застаивался. Тяжелый ставень захлопнут с силой, но с одного угла, будто кто его пытался вырвать.

— Ходят воришки-то, промышляют. Своей картошки не наростить, — брюзжала Людка, пытаясь приподнять тяжелую крышку. — Хорошо, Коля догадался сверху решетку приварить...

Ставень никак не поддавался, и Людка, подложив полено, уперлась на него железным ломом. Наконец крышка подскочила и съехала с места.

У Людки подкосились ноги. Из темноты страшными злыми глазами из ямы на нее смотрел Колька... Тряся от негодования головой, он не мог вымолвить слова, а только мычал, как измученный жаждой теленок.



— Коленька! Это же Коленька! — Людка, придя в себя, схватила Николу за худые плечи и выволокла из ямы. Тот, жмурясь от яркого света, вцепился Людке в рукав.

— Ты чего тут делаш-то? Мы весь лес оползали, думали, заплутал, и у этой... искали... Ну да ладно, домой пойдем. Пойдем, родимый мой, — и, взваля на закорки, поволокла Николу домой...



Деревня снова гудела. Нашелся-таки Хали-к-Гали. И где! В собственной картофельной яме. Мужики посмеивались, бабы охали, разочарованные тем, что Никола не на Галькиной подволоке, а в своем родном погребе две недели просидел. И стоило на это время тратить...

Колька, как немного вошел в силу, часа два кричал на Людку, что та не хватилась мужа в ямине, а он две недели ел сырую свеклу да соленые огурцы.

Утащив утром кадку с рыжатами, опуская их, он плечом нечаянно задел шест, державший ставень. Ставень захлопнулся, оставляя Николу в западне. Все дни он орал, взывая к помощи, но на Выселкино поле никто не шел.

Людка, скобля бритвой Николины впалые щеки, слушала рассказ мужа и улыбалась. Хорошо и радостно было ей, что Колька снова был рядом с ней. Вот она его сейчас отмоет, оденет на него чистую рубаху — и все у них будет хорошо. А что кричит... Покричит да перестанет. Всё ж таки две недели терпел...

А где-то внутри бабьего нутра грело, что хотя бы так Колька выстрадал за свои похождения к парикмахерше.

— Вот, значит, кто выл-то. Коля...



Напаренный в бане, отпоенный чаем с малиной, Никола лежал на печи. Надо было выгнать из костей погребную стужу.

Людка носилась с мужем как с писаной торбой, чувствуя себя виноватой.

К вечеру напекла пирогов, завернула ягодную ватрушку с морошкой да выставила на стол бутылочку «Столичной».

Собрались все... Не пришла только Дунюшка. Генка после ее юбилея укатил в район, и уже два дня от него не было никаких вестей...

В конце праздничного ужина Марья раскинула карты.

— Дом у тебя родной, Коленька, выпадат да жена любимая...

Да еще дама бубнова на сердце не пошто...

— Ну да ладно! — Марья потянулась кверху руками и хитро подмигнула на печь. — Это, верно, мышь-полевка, что в картофельные ямы с полей по осени набегат...


Знамя 10, 2014
Tags: 500 рассказов, Журнальный зал, Знамя, Ирина Турченко, рассказы, современная русская проза
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments