Елена Штурнева (elena_shturneva) wrote,
Елена Штурнева
elena_shturneva

Ирина Турченко "Хали-к-Гали"

   С утра деревня гудела. В ночи пропал куда-то Николка Евлеев, прозванный односельчанами за его похождения от жены к парикмахерше Гальке Хали-к-Гали. Ещё накануне вечером видели, как ходил он по своему палисаднику с лейкой, поливал желтые лилии, а сегодня на-ко тебе, нет мужика.

— Чего тут думать-то, — полулежа большими грудями на прилавке, всезнающе улыбалась продавщица Ленка. — Укатил с Галинкой в города. Та вчерась перед самым закрытием две банки шпротов брала. Куда как не в дорогу...

У большого окна, затянутого резной решеткой, часто мигая слезившимися глазами, стояла лупоглазая Дунюшка.



— Слава тебе, Господи, — думала она. — Укатила марафетница. Уж до чего она мужиков с панталыги дозбивала. Вздохнуть без нее можно свободней, а то все как на страже. Худо, когды муж-от красивый, никакого спокою нет...

— Могет, еще не уехала Галька-то, — Дуня, боясь поверить счастью, несмело вступила в разговор. — Ужо Таня почтальёнша придё за хлебом, у нее и узнам.

— Уехала-уехала, — скороговоркой протрещала Ольга Перепёлка, — утроси печь не топилась. Мне ейна труба хорошо с кухонного окна видать. Да и замок в пробое темнеё, а не перекрестина.

В магазине наступила тишина. Было слышно, как между рамами, жужжа, бьются о стекло мухи и тикают на витрине часы...

— Ох-ох-ох, не знашь, что на день господен падё. — Ольга зевнула и вытерла уголки губ ко€нцами ситцевого платка. — Коля-Коля — широка воля. Сиди нонеча, Людка, жди, покуль нагуляетси...

На крыльце часто затопали ногами.

— Ладно бы сама-то ехала, дак еще чужого мужика прихватила. — Ленка поднялась с прилавка и поставила на весы килограммовую гирю. Это означало, что она готова к работе. — Каково жене всё это снести.

— Тебе-то откуда знать, Ленушка! — сразу догадавшийся, о ком и о чем речь, выдохнул перегаром Сашка, ввалившийся в магазин в промасленной робе и броднях. — У тя ить и мужика-то никогда не было.

Ленка от такой наглости скрасела до волос. Тяжелая грудь ее заходила ходуном, расшатывая и без того на одну нитку пришитые на спецовочный халат пуговицы.

— Тебе-то какое дело, был у меня мужик или нет, холера!

Бабы разом притихли.

— Я же тебя сватал, — не понимая всей серьезности создавшейся ситуации, Сашка весело подмигнул продавщице. — Жила бы сейчас как у Христа в запазушке. У меня запазушка широка, вокурат по твоей фигурке. — И он взглядом обрисовал пышные Ленкины формы.

Ленка зашипела:

— Да мне такого, как ты, в голодный год за сто пончиков не нать... Бери за чем пришел и уматывай, а то безменом по голове огрею...

Сашка, поняв, что пора бежать, кинул на прилавок смятую деньгу, схватил пачку папирос и выскочил в двери.

— Вот мужики! — Качала головой подошедшая во время выяснения Ленкиных с Сашкой отношений Марья. — До чего народ глупой. Чуть ведь не стоптал, ханыга..

Была, девоньки, у Людмилы...

Бабы тут же забыли про Сашку, даже Ленка застыла с черными тушевыми разводами на щеках.

— Как она, бедная?

— Знамо как. Ревит. Нуко ты, мужик пропал...

Марья плюхнулась на стоявший у печи ящик.

— Говорит, в четыре утра вставала, сопел Коля на кровати, а к шести уж и постелька холодна.

— Дак перед пропажей-то предчувствий не было у него. — Дунюшка со страхом прикрыла ладонью рот. — Бывало, как сгинуть Егорше Козину, мужу Марфы Иванны, что за рекой-то жили, всё каки-то голоса ему слышались. Будто звали куды...

— Галькин голос Николу звал, да ейна задница, котору за день не объедешь, — Ленка, еще больше возненавидя всех мужиков, брызгала слюной. — Едут небось с ней в купе на какой-нибудь курорт, раскачиваются — сезон бархатный глядеть.

— Да нет, бабоньки. Не сходитси. — Марья хлопнула себя сумкой по колену. — Людмилка говорит, отпускные не тронуты. Как получены, так и лежат в носке у стены на третьей полке в шифоньере. А на сезон ехать — больши деньжищи нать. Тем более на бархатный. Мне кажется, рядом в райцентре оне. Тама у той прощелыги квартира есть...

Все задумались, в голове перебирая разные версии, куда же всу-таки укатили Галька с Николой...

В складские двери громко застучали. Дунюшка от неожиданности подпрыгнула. Марья тяжело поднялась и пошла к прилавку. Ящик с облегчением пискляво скрипнул на весь магазин.

— Чего ломиш-то, Вася, — прокричала Ленка шоферу. — Глухие мы, что ли?

Она сняла железный засов и распахнула двойные двери. Вместе с солнечным светом и запахами августовских огородов в помещение ворвался дух горячего хлеба.

Еще острее и больнее у каждой из баб заныло на душе от знакомого ржаного запаха, напоминавшего каждодневный деревенский уют, который они годами создают дома для своих семей. Каково, когда этот уют рушится...

— Бедная, бедная Людка. — Качали они головами...



Людка перебирала в шкафу белье. Все на месте. Колина выходная рубашка в еле видимую полосочку с золотистыми запонками на рукавах, — тут на плечиках висит. Брюки выходные со стрелочками через перекладинку перекинуты.

— Может, Галька не разрешила взять ему купленное мной, вот и оставил все, — думала Людка. — Давно уж вся одёжа из моды вышла. Куплено-то еще, когда Володька родился. А Володьке девятнадцать. Второй год как в армии служит. А с другой стороны, куда рядиться-то. В деревне кина и того не катят.

— Ой, сыночек, сыночек. Знал бы ты, что отец твой вытворяет. — Людка тяжело вздохнула и поднялась.

Далеко над лесными заколотками начинали клубиться тяжелые курчавые облака. Собиралась гроза. Легкий ветерок в открытое окно доносил глухие раскаты грома. Квохтала курица, собирая цыплят под крыло. Длинноцапый петух, тряся гребнистой головой, махал крыльями, сгоняя от непогоди свою куриную ораву под дворное крыльцо.

— Петух-от и тот в бурю с семьей, а этот...

Людка выдернула из телевизора штекер, закрыла печные трубы, закинула полотенцем стоявший у окна электрический никелированный чайник и села к окну.

На улице быстро затемнело. Небо зараздувалось, затужилось черными облаками и, наконец, не выдержав, лопнуло огненной прорехой и оглушительным гулом прошлось по всей деревне. Дом крякнул и будто присел.

Людка сидела, уставившись в одну точку. Ей было все равно, что молнии сверкали одна за другой, что хлопали рамы...

Вдруг внутри нее что-то надорвалось, и слезы хлынули наружу, вынося с собой горечи и обиды прошедших лет:

— Опозорил, бесстыжий. Молодую нашел, — изо всех сил рыдала она. — А чем я-то худа? Кто за ним за больным ухаживал? — обращалась Людка к грозе. Кто председателя уговаривал, чтоб с него растрату за солярку сняли. Не я, дак сидеть бы ему, подлецу, в тюрьме. А на курорт кто ему денег давал, Галька, что ли? Нет, я! Последние рубли собирала. Лечись, Коленька... Жалеть его Галька так будет? Шиш! — И Людка показывала грозе кукиш. — Ну и что, что особо к нему не ластилась. Когда ластиться-то?..

И рёв грозы мешался с ее срывающимся криком...

Опомнилась она, когда в окно ударили крупные капли дождя. Ветер шумел елками, отрывая еловые лапки, раскидывая их по двору. Гроза медленно затихала...

Людка поднялась и пошла в закуть.

— Ну вот, — утешала она себя, — все выплакала, теперь сердцу легче будет...

Слив в кадку, какая была, сметану, она деревянным пестом начала взбивать масло.

Стараясь не думать про мужа, она отмахивалась думками о корове, которую в октябре надо бы «закинуть», о посылке сыну ко дню рождения, о луке, который надо бы уже выдрать из гряды, — весь выжелтел... Но ревность грызла ее ходившие плечи. Людка от злости часто толкла пестом, и масло за каких-то полчаса, без ржаной корки взбилось и зажелтело в пахте жирными желтыми комками.

— Обещал же, — слезы снова потекли по Людкиным щекам. — Не пойду больше к Гальке. Не буду народ смешить. А сам укатил с ней на поезде...

Перед глазами стояли глаза мужа, с паутинками морщинок в уголках. Какие-то совсем незаметные, когда все спокойно и хорошо, и такие любимые и родные в ссоры и разлады. Людке казалось, что в ее груди от мужниной нелюбви все застыло, окаменело и силы куда-то постепенно утекают из нее...

Она подцепила пальцем кусочек взбившегося масла и положила в рот. Язык обожгла приторная соленая горечь.



У пристани толпился народ. Теплоход, мелькнув белым боком, уже свернул в соседнюю деревню, оставляя за собой белые валуны волн.

В теплоходной будке на лавках бабы лузгали семечки.

— Не слыхать ли про Хали-к-Гали-то? Уж полторы недели ни слуху ни духу.

Светка Лупина, ветеленарка, залепляла подорожником разбитое на тропе колено.

— Говорят, видели его на вокзале какого дня.

— Экко как! — Бабка Сима, ходившая к теплоходу, как и все другие жонки, каждый день, независимо от того, надо или не надо кого встречать, выругалась. — Людка вся извелась, а он на вокзале... День-от еще, бедная, кое-как вымаё, а ночи-то ей нет. Вчерась ко мне приходила Марья, просила пособить, дак я кидала Людке остуду на его, окаянного. Нонь полегче станё... А так сгорит баба ни за что.

— Может, он по холодку в лес утащилси, да заплутал, а вы — к Гальке сразу. Что у нас, у мужиков, окромя вас баб, дел нет? — Гена, Дунюшкин муж, плешивый, в поперек большеглазой жене с узенькими щелками вместо глаз, вступился за Кольку. — Пошел по холодцу на Горнё болото ягод проведать, а там водит вовсю. Бывальщики и те еле выбираютси...

— Знамо чего вас, мужиков, водит. Меж ног погремушка... — Ища поддержки, маленькими хитрыми глазенками по бабьим лицам прошлась Катюха-самоварница. Бабы дружно прыснули смехом.

— И на како болото вас тащит, тожа знам!

— Ну, Катька! — зарделся Гена. — Ты, как межёна рыбина: и скусна, да с душком.

— Да и ты, Генка, тожа пеплом посыпанный! — не растерялась Катька.

Будка сотрясалась разными голосами с бабьими «ойками», «айками», с «ой, не могу», кулыбаясь от хохота, как щучья трава на волнах от проехавшей моторки.

Над ней кричали чайки, стараясь перекричать баб...

Генка замахал руками:

— Тьфу на вас, дуры полоротые. Я с има сурьёзно, а оне...

— Ишь ты, честные они. А вот мы сейчас «сурьёзно» проверим, верен ли ты своей Дуське. Ну-ко, бабоньки, держите нашего святошу, я его поцелую. — Большая, как треног, Глаша подбоченилась и стала приступать к Генке. Того с лавки как ветром сдуло. Конечно, если быть честным, Генка не против Глашиного поцелуя, только Дунька, ежели прознает, а прознает обязательно, потому что на то есть Катюха-самоварница, устроит ему богатую выволочку. А нервничать и терзаться виной Генке не хотелось, тем более накануне Дунькиного юбилея.

— И чего в этой Гальке интересного? — Светка недоуменно пожала плечами. — Будё фигура да кудри. Дак у нее бигуди лежат на рабочем месте, — каждый день крутить можно. А мы с Людкой встанем в четыре, к шести уже на ферме в платах да халатах «модничам». Кругом навоз да силос. А от нее духами пахнет. Вон в магазин зайдет, сразу ландышами обмахнет...

— Вот на ландышевый запах Колька и улетел, как шмель мохнатый, — вставила Катька.

Но уже никто не засмеялся...



Теплоход вынырнул из-за зеленого мыса. Из будки все высыпали на берег.

Волны, накатываясь и переходя по берегу, с шумом забились в песок. Стукнул трап, и уже через мгновенье Светка тетёшкала в руках единственного пока внука Сеньку, привезенного дочерью, Гена здоровался с Дуниными родственниками, приехавшими на юбилей, а Сима, увидев знакомую старуху, приехавшую в деревню за реку походить по бруснику, обрадованная, долго трясла той сухую морщинистую руку.

Вдруг все замерли. Последней с теплохода сошла та самая разлучница Галька. Пройдя мимо опешивших баб, она обдала их свежестью шелкового платья, красотой и запахом белых ландышей...

— А Хали-к-Гали-то тогда где? — саму себя спросила Самоварница и, подхватив подол, побежала к Людкиной избе.



Прошло две недели. К Людке приезжал участковый, допрашивал про Николу.

Та с обидой в голосе отправила милиционера к Гальке. Но выяснилось, что у той он уже был, и Галька не знает, где находится Людкин мужик. И вобще никаких отношений у них с Евлеевым нет.

У Людки от этих слов радостно ёкнуло сердце. Но Марья, сидевшая у Людки за чаем, вставила милиционеру:

— Как это нет? Подумайте-ко, люди добрые, отношений нет! Деревня-то лучше знает, есть или нет. А отпирается Галька, потому что стыдно. Хотя стыда у таких баб нет!

И Людкино сердце опять заволокло горем.

Раз дома Николы нет, у Гальки нет, тогда где он? — думала Людка.

В голове темнело от нехороших дум.

И в деревне-то все было плохо. Марья, приходившая каждый день на бесёду, рассказывала худое. Какого дня Глаша за рекой видела красного петуха, а это означало неминуемый пожар, а Ленка, ходившая на третий километр за брусничным листом, чуть со страху не померла, углядев краем глаза, как в заброшенке через жердяные заборы скачет Белая баба, — тут уж мору великого жди. Точно такую перед войной видели. Но самое страшное — выл какой-то зверь на Выселкином поле. Полуобморочную Дуню, шедшую домой о край поля и услыхавшую экую страсть, Гена дома еле оттер нашатырем.

— Перекидыш кричал! Оборотень! — плакала на груди у мужа бледная Дунюшка. — С волчьей головой да с пятидесятым размером ноги. Видела, на тропе натоптано...

Страху Дунькиными россказнями на деревенских нагнало нешутя. И так-то никакой особой надобности ходить на Выселку не было, там одни ямы да погреба, — топить под зиму их еще рано, — а после такого случая поле и вовсе стали обходить стороной...

У Людки были свои страхи.

— А вдруг убил этот зверь Коленьку...

Ее окатило кипятком с ног до головы.

— Господи! — взмолилась она. — Пусть уж лучше у Гальки, только бы живой был...



На совхозном поле обсуждали Николкины поиски. Целая бригада ходила к Горнему искать. Овраги, кусты — все обошли. Сами еле до дому к ночи дотащились. Нет нигде Хали-к-Галиных следов.

— Бывать, перекидышь съел али закрыло. — Вполголоса бубнила Дунюшка. — Егорша Козин опосля, как его Саватея-ворожуха нашла, рассказывал: «Вижу, ходят ищут меня, а я на березе сижу, ножками болтаю. Не единова мимо меня прошли. Им-то меня не видно, а оне у меня все как на ладони. Марфу свою видел, видел, как Серега Мишин с Сашкой-кузнецом литр самогона на двоих выдули, мужикам не предложили. Видел, как Мишка Кустов Панину бабу в кустах всю с ног до головы облапал. А я, говорит, все сижу примечаю. Опосля Пашке всё-ё рассказал...»

— Путай больше-то, — Федя-бригадир, любимый племянник Пани, махнул Дунюшке грязной рукой. — Ты бы так картошку выбирала, как языком мелешь...

Дунюшка, от обиды поджав тоненькие губки, замолчала.

— Можо, Николу Людка пришибла чем. — Все, как по команде, оглянулись на Глашу. — А что, кончилось у бабы терпенье. Пришибла да в погреб и свалила. Я бы на ейном месте так и сделала.

Олёша, Глашин муж, с опаской покосился на жену.

— Да-да, Олексей Семёныч, токмо спробуй...

И она кулаком выпрямила оцинковое ведёрное дно.

Звонко забренчала картошка...



Людка совсем с ног спала. Ходила, как маета. Чуяло ее сердце недоброе.

Вчера Марья за ужином раскладывала карты. Те дни все выпадала Кольке пустая дорога, а вчера выпала встреча с червонной дамой. Разлучница выпала в прошлом, а на червовую даму у Кольки на сердце злость в виде дамы пик. Людка вконец запуталась в Марьиных дамах и только спросила у нее, живой ли Коленька. Получив утвердительный ответ, успокоилась.

Уж всяко я дама червовая. Дак за что же Коля на меня злится? — думала Людка, идя на озеро за водой. — Жена я будто путняя. Дома чисто€, печь полнёхонька, пироги на столе, бельишко белено. Чего еще нать? Годов, правда, побольше Галькиных на десяток лет, дак уж тут ничего не поделашь... Да и мне на него нечего злости держать, окромя этой беспутницы. Колька не пил, меня пальцем не трагивал, с Володькой выводился, пока я на ферме справлялась... Не мужик, а золото. Только вот куда девался? Может, и вправду у Гальки, дак хоть бы сказался, кобель. Знат небось, что я вся извелась от безысвестности.

В груди сильно заныло.

— Как будто и не€ жили двадцати годков...

— Батюшки мои светы, христосыне боже мой, — Людка от страха присела.

Ветер с Выселкиного поля принёс непонятный, щемящий душу звук.

— Волки, что ли? Али собака перед какой бедой воет. Да кака уж там беда...

После обеда Людка собралась на то самое поле, с которого давеча так пронзительно выло.

— Может, правду Дунюшка говорит, — у Людки от страха тряслись руки. — Задавит оборотень и не узнает никто. Останется Володька сиротинкой...

Но надо было проведать погребную яму да принести картошки. Страх страхом, а кормиться надо. Да и не мешало бы поглядеть, сколько места в погребе. Войдет ли нет в него свежий урожай? На зиму все сюда валить надо. Дома в подполье прогнил сруб. Никола начал делать да и пропал не ко времени.

Перед тем как пропасть, он яму смотрел. Хотел соленья все туда перетаскать, чтоб в подполье под руками не стояли. Перетаскал огурцы да варенье. Оставил только рыжики да волнухи. Волнухи-то те стоят в кладовке, а кадка с рыжиками где...

Сентябрьское солнышко каталось теплом по жесткой пожелтевшей траве. С озера уже несло прохладой, и кое-где по берегам загорались красным осины.

Людка подошла к яме. Страшно. Огляделась вокруг. Никого. Приблазилось, видно, днем. Да и немудрено...

На яме сверху была приварена решетка, чтобы воздух в яме не застаивался. Тяжелый ставень захлопнут с силой, но с одного угла, будто кто его пытался вырвать.

— Ходят воришки-то, промышляют. Своей картошки не наростить, — брюзжала Людка, пытаясь приподнять тяжелую крышку. — Хорошо, Коля догадался сверху решетку приварить...

Ставень никак не поддавался, и Людка, подложив полено, уперлась на него железным ломом. Наконец крышка подскочила и съехала с места.

У Людки подкосились ноги. Из темноты страшными злыми глазами из ямы на нее смотрел Колька... Тряся от негодования головой, он не мог вымолвить слова, а только мычал, как измученный жаждой теленок.



— Коленька! Это же Коленька! — Людка, придя в себя, схватила Николу за худые плечи и выволокла из ямы. Тот, жмурясь от яркого света, вцепился Людке в рукав.

— Ты чего тут делаш-то? Мы весь лес оползали, думали, заплутал, и у этой... искали... Ну да ладно, домой пойдем. Пойдем, родимый мой, — и, взваля на закорки, поволокла Николу домой...



Деревня снова гудела. Нашелся-таки Хали-к-Гали. И где! В собственной картофельной яме. Мужики посмеивались, бабы охали, разочарованные тем, что Никола не на Галькиной подволоке, а в своем родном погребе две недели просидел. И стоило на это время тратить...

Колька, как немного вошел в силу, часа два кричал на Людку, что та не хватилась мужа в ямине, а он две недели ел сырую свеклу да соленые огурцы.

Утащив утром кадку с рыжатами, опуская их, он плечом нечаянно задел шест, державший ставень. Ставень захлопнулся, оставляя Николу в западне. Все дни он орал, взывая к помощи, но на Выселкино поле никто не шел.

Людка, скобля бритвой Николины впалые щеки, слушала рассказ мужа и улыбалась. Хорошо и радостно было ей, что Колька снова был рядом с ней. Вот она его сейчас отмоет, оденет на него чистую рубаху — и все у них будет хорошо. А что кричит... Покричит да перестанет. Всё ж таки две недели терпел...

А где-то внутри бабьего нутра грело, что хотя бы так Колька выстрадал за свои похождения к парикмахерше.

— Вот, значит, кто выл-то. Коля...



Напаренный в бане, отпоенный чаем с малиной, Никола лежал на печи. Надо было выгнать из костей погребную стужу.

Людка носилась с мужем как с писаной торбой, чувствуя себя виноватой.

К вечеру напекла пирогов, завернула ягодную ватрушку с морошкой да выставила на стол бутылочку «Столичной».

Собрались все... Не пришла только Дунюшка. Генка после ее юбилея укатил в район, и уже два дня от него не было никаких вестей...

В конце праздничного ужина Марья раскинула карты.

— Дом у тебя родной, Коленька, выпадат да жена любимая...

Да еще дама бубнова на сердце не пошто...

— Ну да ладно! — Марья потянулась кверху руками и хитро подмигнула на печь. — Это, верно, мышь-полевка, что в картофельные ямы с полей по осени набегат...


Знамя 10, 2014
Tags: 500 рассказов, Журнальный зал, Знамя, Ирина Турченко, рассказы, современная русская проза
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments