Елена Штурнева (elena_shturneva) wrote,
Елена Штурнева
elena_shturneva

Дэвид Герберт Лоуренс "Дочь барышника"



Дэвид Герберт Лоуренс


- Ну, Мейбл, а ты как собираешься?-  с глупой небрежностью спросил
Джо. За себя он не волновался. Не дожидаясь ответа, он отвернулся и сплюнул
табачную крошку. За себя он был спокоен, а прочее его не интересовало.
Три брата и сестра сидели за столом с остатками завтрака, пытаясь
изобразить нечто вроде семейного совета. Утренняя почта подвела последнюю
черту под их разорением: все было кончено. Сама столовая -- мрачная, с
тяжелой, красного дерева мебелью -- и та, казалось, обреченно ждала конца.
Семейный совет проходил вяло. Трое мужчин, развалясь вокруг стола,
обменивались неопределенными репликами о своем положении, и чувствовалось
почему-то, что все это -- впустую. Девушка держалась особняком, невысокая,
хмурая, лет двадцати семи. Братья жили своей жизнью, она -- своей. Она была
бы хороша собой, но безучастная -- "бульдожья", по выражению братьев,--
неподвижность портила ее лицо.

Снаружи донесся нестройный конский топот. Мужчины, все так же развалясь
на стульях, повернули головы к окну. За темными кустами остролиста,
отделяющими полоску газона от дороги, показалась кавалькада -- это со двора
выводили на прогулку лошадей. Выводили в последний раз, последних лошадей,
которым суждено было пройти через их руки. Братья проводили их критическим и
отчужденным взглядом. Привычная жизнь рушилась, и это их пугало, ощущение
надвигавшейся беды лишало их внутренней свободы.
А между тем на вид все трое были молодцы хоть куда. Старший,
тридцатитрехлетний Джо, полнокровный и сильный, был по-своему красив. Его
щеки пылали, глаза беспокойно перебегали с предмета на предмет, полные
пальцы пощипывали смоляной ус. Чувственный рот его в улыбке открывал зубы, и
по всему было видно, что он глуповат. Сейчас он провожал лошадей
остекленелым от бессилия взглядом, как бы пришибленный неизбежностью своего
падения.
Могучие ломовые лошади прошествовали мимо. Вчетвером, связанные голова
к хвосту, они мерно шли туда, где от большой дороги отходила тропа, с
пренебрежением шлепая огромными копытами по черной жидкой грязи, покачивая
крутыми крупами и неожиданно переходя на рысь за несколько шагов до
развилки, когда сворачивали за угол. В каждом их движении угадывалась
тяжеловесная дремотная мощь и тупость, которая удерживала их в ярме. Конюх
впереди оглянулся, дернул повод -- и процессия скрылась из виду за
поворотом. Только тугой, упругий хвост последней лошади то и дело
показывался из-за кустов, пружиня в лад мощному крупу, пока они покачивались
за неподвижной изгородью.
Джо следил за ними безнадежным взглядом. Для него лошади были точно
часть его собственного тела. Точно часть его самого отнимали у него вместе с
ними. Хорошо, что он обручен с женщиной одних с ним лет, и поэтому ее отец,
служащий управляющим в соседнем имении, позаботится о том, чтобы обеспечить
ему место. Он женится и впряжется в упряжку. Жизнь кончена, отныне он --
подневольная рабочая скотина.
Он с трудом оторвал взгляд от окна, слыша, как замирает в отдалении эхо
конских копыт. И тотчас с глупой суетливостью сгреб с тарелок обрезки
ветчинной кожицы и, присвистнув, бросил их терьеру, лежащему у каминной
решетки. Он следил, как собака глотает их, дожидаясь, покуда она заглянет
ему в глаза. Слабая, бессмысленная усмешка тронула его губы, и тонким глупым
голосом он сказал:
-- Когда-то тебе еще перепадет ветчинки? Верно я говорю, маленькая
сучка?
Собака уныло помахала хвостом, понурилась и, сделав круг по комнате,
снова улеглась на полу.
Над столом в который раз повисло беспомощное молчание. Джо явно
томился, но медлил уходить, пока семейство не закончит совещаться. Фред
Генри, средний брат, живой, подтянутый, держался прямо. Он хладнокровнее
смотрел вслед уходящим лошадям. Может быть, и он, подобно Джо, тоже был
животным, но не из тех, которыми помыкают. Он сам умел подчинять своей воле
других, мог обуздать любого коня. Казалось, от него веяло уверенной силой.
Однако в сложных жизненных ситуациях он становился беспомощным. Он расправил
над верхней губою рыжеватые жесткие усы и раздраженно покосился на сестру,
сидящую с непроницаемо безучастным видом.
-- Поедешь и поживешь у Люси первое время, да?-- спросил он.
Девушка не отозвалась.
-- Не знаю, что тебе еще остается,-- настаивал Фред Генри.
-- Можно пойти в прислуги,-- коротко вставил Джо.
Девушка не шевельнулась.
-- Я бы на ее месте пошел учиться на сестру милосердия,-- сказал
Малькольм. Он был младший в семье, двадцатидвухлетний, со свежей, задорной
мордашкой.
Мейбл не слышала его. Так много лет их речи витали в воздухе, не
задевая ее, что она давно перестала обращать на них внимание.
Мраморные часы на камине мягко пробили полчаса; собака тяжело поднялась
с коврика и поглядела на людей, собравшихся за столом. А они все сидели,
тщетно пытаясь что-нибудь решить.
-- Ладно,-- вдруг сказал Джо.-- Пойду-ка я, пожалуй.
Он отодвинул стул, развел рывком колени, высвобождая их на лошадиный
манер, и широко шагнул к огню. Но все-таки не уходил из комнаты,
любопытствуя, что будут делать и говорить другие. Он принялся набивать
трубку, поглядывая на собаку и приговаривая неестественно тонким голосом:
-- Со мною собралась идти? Со мною, а? Только путь-то у нас сегодня
будет подлиннее, чем ты рассчитываешь.
Собака слегка завиляла хвостом; Джо выдвинул вперед челюсть и, зажав
трубку в ладонях, сосредоточенно запыхтел, отдаваясь табачному дурману и не
сводя с собаки отсутствующих карих глаз. Собака отвечала ему скорбным,
недоверчивым взглядом. По-лошадиному подрагивая коленями, стоял перед нею
Джо.
-- Ты от Люси получила письмо?-- спросил у сестры Фред Генри.
-- На той неделе,-- равнодушно уронила она.
-- И что она пишет? Ответа не последовало.
-- Зовет к себе пожить?-- допытывался Фред Генри.
-- Говорит, если захочу -- пожалуйста.
-- Тогда давай, чего же лучше. Напиши, что приедешь в понедельник.
Мейбл не ответила.
-- Ну, что -- значит, так тому и быть?-- сказал Фред Генри, начиная
терять терпение.
Она опять промолчала. В комнате наступила гнетущая, раздраженная
тишина. Малькольм глуповато ухмыльнулся.
-- Решай, времени тебе осталось -- до следующей среды,-- громко сказал
Джо,-- а не то окажешься на панели.
Лицо девушки потемнело, но она не разомкнула губ.
-- А вот и Джек Фергюссон,-- воскликнул Малькольм, бесцельно глазеющий
в окно.
-- Где?-- громко воскликнул Джо.
-- Да вон пошел.
-- К нам?
Малькольм вытянул шею, чтобы увидеть калитку.
-- Да,-- сказал он.
Все притихли. Мейбл сидела во главе стола, точно приговоренная к
смерти. Затем послышалось, что кто-то свистнул на кухне. Собака, вскочив,
залилась лаем. Джо открыл дверь и крикнул:
-- Входи!
Через минуту в столовую вошел молодой человек. Пальто на нем было
наглухо застегнуто, шея обмотана шерстяным лиловым шарфом, твидовая кепка,
которую он не снял при входе, нахлобучена на самые уши. Он был среднего
роста с продолговатым бледным лицом и усталыми глазами.
-- Здорово, Джек! Привет, Джек!-- Встретили его радостными возгласами
Малькольм и Джо. Фред Генри сказал только:
-- Джек!
-- Как дела?-- спросил гость, явно обращаясь к Фреду Генри.
-- Все так же. До среды обязаны выехать . . . Ты что, простудился?
-- Простудился -- да еще как!
-- Почему не сидишь дома?
-- Дома? Это я-то? Когда ноги держать не будут, тогда, может быть, и
представится такой случай.-- Молодой человек говорил охрипшим голосом. У
него был легкий шотландский акцент.
-- Забавно, честное слово,-- шумно веселился Джо,-- врач разгуливает,
весь охрипший от простуды! Горе теперь больным, правда?
Молодой врач смерил его долгим взглядом.
-- А что, тебе тоже нездоровится?-- насмешливо спросил он.
-- Вроде нет. Лопни твои глаза, только этого не хватало! С чего ты
взял?
-- Да ты так заботишься о больных, я и подумал, уж не заболел ли сам.
-- Нет, черт подери, никогда я не лечился у этих проклятых врачей, и
бог даст, никогда не придется,-- ответил Джо.
В этот момент Мейбл встала из-за стола и все вспомнили вновь о ее
существовании. Она начала собирать со стола грязную посуду. Молодой врач
посмотрел на нее, но ничего ей не сказал. Он так и не поздоровался с нею.
Все с тем же безучастным видом она взяла поднос и вышла из комнаты.
-- Так когда же вы все уезжаете?-- спросил врач.
-- Я -- поездом в одиннадцать сорок,-- сказал Малькольм.-- А ты, Джо,
на двуколке?
-- Да. Я ведь, кажется, говорил тебе, что поеду на двуколке.
-- Тогда пошли закладывать . . . Ну, бывай, Джек, небось не увидимся
больше до моего отъезда,-- сказал Малькольм, пожимая ему руку.
Он вышел; за ним, заметно присмирев, вышел Джо.
-- Ах ты дьявол!-- вырвалось у врача, когда они с Фредом Генри остались
одни.-- Значит, к среде тебя уже здесь не будет?
-- Так решено,-- отозвался Фред Генри.
-- И куда ты -- в Нортгемптон?
-- Туда.
-- Дьявольщина!-- тихо выругался Фергюссон. Оба помолчали.
-- Ты что, все сборы уже закончил?
-- Более или менее. Опять последовала пауза.
-- Ох и скучать я буду по тебе, Фреди,-- произнес молодой врач.
-- И я по тебе, Джек.
-- Чертовски буду скучать,-- задумчиво повторил врач.
Фред Генри отвернулся. Нечего было сказать. Вернулась Мейбл и стала
убирать со стола последнюю посуду.
-- А вы что намерены делать, мисс Первин?-- спросил Фергюссон.--
Собираетесь, наверное, поехать жить к сестре?
Мейбл устремила на него твердый, опасный взгляд, от которого ему всегда
становилось не по себе и его нарочитая непринужденность сменялась
замешательством,
-- Нет,-- сказала она.
-- Ну, а что ты в таком случае собираешься делать? Скажи, наконец,
что?-- с бессильным ожесточением вскричал Фред Генри.
Но она лишь опустила голову и продолжала заниматься своим делом.
Сложила белую скатерть, постелила плюшевую.
-- Злая сучка -- вечно ходит мрачнее тучи,-- пробурчал брат.
Ни один мускул не дрогнул на ее лице в ответ на это; доктор, не
отрываясь, с живым интересом следил за ней. Она закончила уборку и вышла из
комнаты.
Фред Генри, стиснув зубы, поглядел ей вслед тяжелым, откровенно
неприязненным взглядом и желчно поморщился.
-- Хоть режь на части, больше из нее звука не вытянешь,-- процедил он.
Врач неуверенно улыбнулся.
-- Но все-таки что теперь с нею будет?-- спросил он.
-- Убей меня бог, понятия не имею!
Они замолчали. Потом молодой доктор поднялся.
-- Так мы увидимся вечером?-- спросил он приятеля.
-- Ладно, только куда бы пойти? В Джесдейл, что ли?
-- Не знаю. С такой простудой... Во всяком случае, я зайду в "Луну и
звезды".
-- Выходит, пускай Мэй и Лиззи один раз поскучают?
-- Вот именно . . . Если я буду чувствовать себя, как сейчас.
-- А-а, все равно . . .
Друзья прошли по коридору и вместе вышли на заднее крыльцо. Большой
дом, покинутый прислугой, стоял безлюдный, опустевший. Позади, за мощенным
кирпичом хозяйственным двориком, раскинулась широкая площадка, засыпанная
красноватым мелким гравием; справа и слева на нее выходило по конюшне.
Дальше, набрякшие от влаги, по-зимнему темные, простирались поля.
Конюшни, однако, пустовали. Глава семейства, Джозеф Первин,
необразованный человек, сумел стать довольно крупным конским барышником. При
нем здесь вечно царила суета, конюшни ломились от лошадей, одних приводили,
других уводили, люди тоже сменялись -- перекупщики, конюхи. На кухне было
полно прислуги, затем, со временем, дела пришли в упадок. Стремясь их
поправить, старый лошадник женился вторично. Теперь он умер, и все пошло
прахом, остались только долги да угрозы кредиторов.
Уже не первый месяц Мейбл управлялась в большом доме одна, без
прислуги, пытаясь на жалкие гроши как-то вести хозяйство своих никчемных
братьев. Дом держался на ней последние десять лет. Но прежде она не знала
недостатка в средствах. Живя среди грубости, невежества, она черпала в
деньгах горделивое достоинство, уверенность. Пускай мужчины сквернословили,
пускай о женщинах на кухне шла в городке дурная молва, пускай у ее братьев
были незаконные дети -- неважно. Пока в семье водились деньги, девушка
знала, что она -- на своем месте, и держалась вызывающе гордо и независимо.
У них никто не бывал, лишь барышники да грубое мужичье. Женского
общества Мейбл лишилась с тех пор, как покинула дом ее сестра. Но она не
тужила об этом. Исправно ходила в церковь, заботилась об отце. И жила
памятью о матери, которую потеряла в четырнадцать лет и нежно любила. Она и
отца любила, только иначе -- полагаясь на него, чувствуя в нем надежную
опору, пока, в пятьдесят четыре года, он не женился второй раз. Тогда она
ожесточилась против него. И вот он умер, оставив их в безнадежных долгах.
Она очень страдала, когда они впали в нищету. И все же ничто не властно
было поколебать какую-то звериную, упрямую гордыню, владеющую каждым в этой
семье. Теперь -- для Мейбл, по крайней мере,-- настал конец. Но и теперь она
не озиралась по сторонам, ища поддержки. Все равно она поступит по-своему. В
любом положении она всегда будет сама решать за себя. Бездумно и упорно,
день за днем она несла свой крест. К чему размышлять? К чему отвечать на
расспросы? И без того ясно, что это -- конец и никакого выхода не
существует. Не нужно будет больше сторониться прохожих на главной улице,
стараясь никому не попадаться на глаза. Не нужно в каждой лавке сгорать от
унижения, покупая самые дешевые продукты. Этому настал конец. Она не думала
ни о ком, даже о себе. Бездумно и упрямо, она самозабвенно шла навстречу
своему конечному предназначению, которое избавит ее от скверны,-- шла
соединиться с покойной матерью, которая уже обрела избавление.
Ближе к вечеру она сложила в сумку садовые ножницы, губку, ручную
жесткую щетку и вышла из дому. Над темной зеленью унылых полей нависло серое
небо, в промозглом воздухе стлался черный дым из трубы стоящего неподалеку
литейного завода. Быстро, не поднимая глаз, не удостаивая вниманием
встречных, Мейбл пошла через весь городок по улице, ведущей на кладбище.
Здесь, словно бы вдали от посторонних взоров, ей было всегда спокойно,
хотя на самом деле ее мог видеть всякий, кто проходил мимо кладбищенской
ограды. Но все равно -- ступив под сень высокой, величественной церкви,
среди могил, она была неуязвима, охраняемая от внешнего мира толстой
кладбищенской стеной, точно границами особого государства.
Она аккуратно подстригла траву вокруг могилы, убрала жестяной крест
бело-розовыми мелкими хризантемами. Покончив с этим, взяла с соседней могилы
кувшин, сходила за водой и тщательно, любовно протерла губкой плиту и цоколь
мраморного надгробия.
Это занятие дарило ей глубокую отраду. Оно теснее сближало ее с миром
покойной матери. Она работала кропотливо, старательно, ходила по кладбищу
почти счастливая, как если бы, ухаживая за могилой, вступала с матерью в
сокровенную незримую связь. Ибо та жизнь, которую она вела здесь, в этом
мире, была для нее призрачной и чуждой в сравнении с миром усопших,
унаследованным ею от матери.
Домик врача стоял сразу же за церковью. Фергюссон, нанятый в помощники
к местному доктору, вынужден был по своему положению работать как проклятый,
не зная отдыха. Сейчас, спеша на прием к себе в кабинет, он мимоходом окинул
взглядом кладбище и увидел девушку. И словно заглянул в иной мир -- так
поглощена она была своим занятием и далека от действительности. Фергюссон
ощутил сопричастность некоему таинству. Глядя на нее как зачарованный, он
замедлил шаги.
Она почувствовала его взгляд и подняла голову. Их глаза встретились. И
тотчас оба взглянули друг на друга опять, с таким ощущением, будто невзначай
открыли друг в друге что-то новое. Он приподнял кепку и зашагал дальше. В
сознании его нестираемой картиной запечатлелось ее лицо в ту минуту, когда
она оторвалась от надгробного камня и медленно подняла на него зловещие
большие глаза. Да, оно было зловещим, ее лицо. Оно как будто завораживало
его. Тяжкая сила была в ее глазах, и он покорился ей всем своим существом,
точно отведал дурманного зелья. До сих пор он чувствовал себя вялым,
разбитым. Теперь жизнь снова прихлынула к нему, оттесняя с души постылое
бремя повседневных забот.
В приемной он постарался отпустить больных как можно быстрее, проворно
разливая по пузырькам дешевую микстуру для заждавшихся пациентов. Потом, ни
секунды не мешкая, заторопился к больным на другом конце города, которых ему
еще оставалось обойти до вечернего чая. Какая бы ни стояла погода, он по
возможности предпочитал ходить пешком, особенно когда нездоровилось. Он
верил, что движение ему на пользу.
Вечерело. Тяжело сгущались над землей ненастные, глухие сумерки,
сырость и холод мало-помалу пробирал до костей, сковывая тело и душу тяжелым
оцепенением. Да и о чем было задумываться, на что смотреть? Фергюссон
торопливо поднялся на пригорок и свернул на усыпанную черным шлаком дорожку,
ведущую через темно-зеленые поля. В отдалении, за неглубокой ложбиной,
ворохом остывающей золы сгрудился городок: часовая башня, шпиль ратуши,
горсточка убогих, приземистых, неприветливых домов. А на ближней его окраине
спускалась в ложбину Старая поляна, усадьба Первинов. Конюшни и сараи,
рассыпанные по встречному косогору, были видны как на ладони. Да, отныне ему
уж не захаживать сюда так часто! Еще одна потеря -- утрачен тот единственный
приют, где можно было отвести душу, единственные люди, с которыми он
подружился в этом чужом, невзрачном городишке. Работа, и больше ничего:
нескончаемая, нудная беготня из дома в дом, по шахтерам, литейщикам. Работа
изматывала его, но в то же время он испытывал в ней ненасытную потребность.
Бывать в домах у рабочих людей, вторгаться, можно сказать, в самую
сердцевину их жизни -- в этом был свой азарт. Это приятно будоражило его.
Так тесно соприкасаться с простыми, неотесанными, способными на сильные
страсти мужчинами и женщинами, входить прямо в гущу их жизни! Он ворчал, он
жаловался, что ему опостылела эта поганая дыра. На самом же деле общение с
простыми, подвластными необузданным чувствам людьми будоражило его наподобие
сильного возбуждающего средства.
Пониже Старой поляны, в зеленом, размытом дождями овражке лежал среди
полей глубокий квадратный пруд. Зоркий глаз врача, скользя по окрестности,
заметил, что за ворота на выгоне вышел кто-то в черном и направился к пруду.
Он пригляделся. Похоже, это была Мейбл Первин. Доктор тотчас насторожился.
Зачем ей туда понадобилось? Он остановился на сбегающий под уклон
дорожке и стал наблюдать. Лишь с трудом удавалось ему различить, как
движется вглубь предвечерней тени черная фигурка. Тьма обступила ее так
плотно, что он, подобно ясновидящему, скорее улавливал ее мысленным взором,
а не обычным зрением. Впрочем, ее было все-таки видно, если как следует
сосредоточиться. Он понимал, что стоит отвлечься, и он окончательно потеряет
ее в ненастных, густеющих с каждой минутой сумерках.
Напрягая глаза, он следил, как она идет к пруду напрямик через поле
быстрой, четкой походкой, точно движимая не собственной волей, а чужой. На
берегу секунду задержалась, но так и не подняла головы. И медленно вошла в
воду.
Продолжение: http://lib.ru/INPROZ/CHATER/r_baryshn.txt

.

500 рассказов:
1.Ольга Покровская "Чёрт"
2. Зураб Лежава "Варвар".
3. Ирина Полянская "Мама"
4. Кадзуро Исигуро "Деревня после заката"
5. Платон Беседин "Лопата"
6. Марина Палей "Ланч"
7. Дмитрий Новиков "Муха в янтаре"
8. Эли Люксембург "Возвращение ангелов"
9. Горан Петрович "Шесть листиков бессмертника"
10. Николай Кононов "Роковой визит волшебницы"
11. Елена Радченко "Шпалерная, семь"
12. Миленко Ергович "Библиотека"
13. Юрий Петкевич "Шляпочка"
14. Юрий Петкевич "Пяточка"
15. Эдуард Кочергин "Мытарка Коломенская"
16. Григорий Аросев "Женщина, которая не плакала при резке лука"
17. Миленко Ергович "Географ"
Tags: 500 рассказов, английская, зарубежная литература, рассказ, ссылка
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments