Елена Штурнева (elena_shturneva) wrote,
Елена Штурнева
elena_shturneva

Дмитрий Быков "Снова в школу"

Писатель Дмитрий Быков о той своей ипостаси, что доставляет наибольшее наслаждение, – преподавании



Если бы я был не я, вероятно, я бы себя ненавидел — то есть людей, активно меня не любящих, я понять могу. Это скорее любящие вызывают у меня вопросы, а то и подозрения. Но чего я вовсе не могу понять — это готовности некоторых людей прощать меня за школу.

Во-первых, не совсем понятно, что они должны мне прощать. Я перед этими далекими незнакомцами решительно ни в чем не виноват, просто нам повезло существовать одновременно. И уж вовсе неясно, почему преподавание в школе перевешивает в глазах этих людей все прочие мои недостатки вроде многописания, оппозиционности, еврейства, комплекции или симпатии к традиционному рифмованному стиху. Некоторые до сих пор думают, что можно преподавать в школе из теоретического желания сделать добро. Товарищи, клянусь вам, что это совершенно невозможно. Это так же немыслимо, как из желания вести здоровый образ жизни вдруг взять да и прыгнуть с трамплина. Преподавание в школе — единственное, что я делаю ради чистого наслаждения, вдобавок с сознанием смысла. Относительно смысла оппозиционной деятельности, скажем, у меня большие сомнения. Относительно смысла журналистики давно уже никаких сомнений нет. Но школа — это вещь полезная, и результат моей деятельности здесь виден: долго молчавший и совершенно, казалось бы, равнодушный верзила изрекает вдруг свежую и ценную мысль, забитый и презираемый сверстниками ребенок завоевывает авторитет точностью и догадливостью, девушка с ветром в голове читает Достоевского и на многое начинает смотреть иначе, а девушка с Достоевским в голове читает Аксенова и начинает смотреть на вещи проще.

Я всем бы рекомендовал школу — что знаете, то и преподавайте,— но это настолько же не для всех, как и горные лыжи, и серфинг, и любой другой экстрим. Чтобы преподавать в школе, надо, во-первых, что-нибудь знать — хотя бы в тех пределах, в которых я знаю историю русской литературы, а во-вторых, уметь об этом интересно рассказывать. Некоторые профессиональные учителя — специалист всегда подобен флюсу и страстно гордится этой флюсообразностью — регулярно предъявляют мне претензии: в Сети лежит видеозапись двух моих уроков и нескольких лекций, и они корят меня недостаточной активностью класса, отсутствием базовых методических знаний и тысячи секретных приемчиков, которые им-то уж, конечно, известны. — Проблема в том, что мне они известны тоже. Всю жизнь я вынужден оправдываться за то, что умею рассказывать. При этом я умею и спросить, если надо, но опросы в Сеть не выкладываю. Это же дети, их родители не давали гостям школы права снимать учащихся и выкладывать видео куда попало.

Вот и все, что нужно: знать — и сделать так, чтобы, пока вы рассказываете, в вас не плевали жеваной бумагой. Впрочем, в одном трудном классе был у меня и такой случай. К счастью, дело было в кабинете географии. Все были вооружены трубочками. Я сказал: вот надо мной карта Европы. Кто попадет в Бельгию, ставлю пятерку немедленно. Не попал никто. Половина плохо целилась, а вторая половина не знала, где Бельгия.

Почему, собственно, я работаю в школе и какое удовольствие в этом нахожу? Во-первых, у меня так называемое артикуляционное мышление, как поименовала его в поденных записях Лидия Гинзбург: мысль приходит в процессе разговора, и какие-то важные вещи про литературу я зачастую понимаю именно в процессе разговора. Во-вторых, люди, полагающие, будто в школе может работать только мазохист или педофил, сильно недооценивают положительный эффект от общения со старшеклассниками. В период реакции никто никого обычно не любит, страна оголтело набрасывается на любого, кто хоть как-то отделяется от пейзажа. Это нормально, к этому легко привыкнуть, этот пресс давит сегодня на всех — но, братцы, какое счастье на этом фоне приходить хоть раз в неделю туда, где тебе рады! Не поручусь за МГИМО, где читаю лекции, но в школе меня радостно приветствуют пятьдесят человек, и они от меня совершенно не зависят, потому что какая власть у школьного учителя литературы? ЕГЭ они сдадут и без меня, мое отношение тут ничего не меняет; меньше четверки я ставлю крайне редко, и это уж принцип, потому что если школьник вообще не может прочитать книгу — это болезнь, а кроме чтения и обдумывания на уроке литературы ничего не требуется. В общем, наша с ними взаимная — приязнь почти бескорыстна — с той лишь поправкой, что некоторые их соображения я люблю (обычно со ссылкой) употребить в статье или на лекции. Все-таки им присущ превосходный, свежий и ясный взгляд на литературу — а наш взгляд на нее замылен еще с советских времен.

Вот в этом году, скажем, я дал им традиционное сочинение — написать пятый акт «Вишневого сада». И получил такую работу:

«ЛОПАХИН (бродя по саду; кругом гастарбайтеры валят вишню): И очень просто! Надо только подойти по-деловому. Тут всегда были одни — болтуны, а теперь я, хозяйственный человек. И мы сейчас все это р-раз — и под корень, и тут будут дачи и железные дороги! Не хочу себя хвалить, но надо иметь подход. И через каких-то десять, максимум двенадцать лет…
(Оглушительный треск. На него падает вишневое дерево.)
ФИРС (выбегая на крыльцо): Кто так рубит?! Эх ты… недотепа…»

По-моему, это очень точная история девяностых годов.

Я отлично сознаю, что выступаю в каком-то смысле крысоловом. Не надо мне их учить всему этому. Вот, например, нынешний одиннадцатый класс ужасно полюбил Леонида Андреева, а этого не надо. Это совсем не тот писатель, которого им следовало бы любить. Когда я читаю вслух «Жизнь человека», в классе стоит та совершенно уникальная тишина, о которой втайне мечтает любой учитель. Им действительно кажется, что это отличная пьеса, но вот вопрос: не испортит ли настроение, а то и мировоззрение современного школьника этот вопль о трагизме всякой жизни? Это проклятие всему и вся, которое там звучит? И ведь Андреев давит коленом на слезные железы зрителя и читателя, он работает грубо, топорно, как и вся молодая и не особенно утонченная русская литература. У нее молодой, неопытный читатель, он во многом варвар, с ним нужны сильные средства. И предлагая им прочесть «Черные маски», не допускаю ли я их к яду? Объясняя им блоковскую «Интеллигенцию и революцию», не намекаю ли я на желательность перемен? Читая им гриновского «Крысолова» и обрывая на самом интересном месте — дальше, мол, сами,— не внушаю ли я им подспудно, что мы все окружены крысами?

Но, с другой стороны, разве спорная литература — не самый мощный витамин? Разве они не научатся таким образом сопротивляться пессимизму, или грубому авторскому приему, или оргиастическому опьянению общественными бурями? Ведь литература, сказал однажды Айтматов — а уж он понимал,— дадена нам для того, чтобы пройти самый горький опыт теоретически, чтобы не было необходимости его проживать!

Литературные симпатии нынешнего школьника разнообразны. Он охотно читает «Твиттер», но есть литература, способная посоперничать и с «Твиттером». Из классики хорошо идет «Онегин» — феномен романа в стихах вызывает у нынешнего ребенка восторг своей неподражаемой абсурдностью: зачем? Но сделано очень ловко, и вдобавок разоблачен опасный тип, от которого всякий современный ребенок успел натерпеться: пустышка, позиционирующая себя в качестве инстанции вкуса. Нравится Тургенев, особенно поздний, мистический; нравится Базаров, в котором многие узнают себя. Отлично читается «Герой нашего времени», но Печорин, как всякий человек действия в сонные и болотные времена, вызывает почти единодушную антипатию. Отлично читается Чехов — «Дом с мезонином» с его проповедью праздности, «Черный монах» с его таинственностью — и Горький, в особенности «На дне». Правда, никак невозможно им объяснить, почему люди из ночлежки не могут выбраться оттуда благодаря честному труду. Им кто-то внушил — родители? пресса? — что, если много работать, все получится. Еще им нравится «Старуха Изергиль». На вопрос, почему история старухи помещена между легендами о вечно живом Ларре и красиво погибшем Данко, я получил в этом году изумительный ответ (разумеется, от девочки): потому что в женщине есть и вечная, как кажется, жизнь, и смерть. Ответ очень фрейдистский, но Фрейда они пока не читали.

Диалог с классом — своего рода контрастный душ, бодрящая процедура, позволяющая удерживаться в тонусе, как, впрочем, и подъемы по утрам. В школу надо подниматься рано, и это трудно, но в мои наступающие сорок пять уже необходимо. Кроме того, нашим сонным мозгам, расслабленным безвременьем, нужен интеллектуальный тренинг — а он возможен сегодня только в учительской. Самые умные разговоры происходят там, между уроками. Со словесниками, математиками и в особенности историками.

Я никого не зову в школу, да не всякого туда сейчас и возьмут. Я лишь пытаюсь сказать, что и в наше время есть занятия с очевидным практическим смыслом, и удовольствие от этих занятий всегда больше трудностей. Надо быть с молодыми, ибо их пока еще интересуют серьезные вещи — любовь, смысл жизни, будущее,— а не то, что волнует нас: бабки, здоровье, понты. Ты входишь в школу больным — а выходишь здоровым, входишь старым — выходишь молодым; и нет у тебя подлой мысли, что у страны не осталось будущего,— потому что оно рядом и даже улыбается при твоем появлении.
http://www.snob.ru/magazine/entry/54963



Tags: Сноб, выбранные места, образование, ссылка, школа
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments