Елена Штурнева (elena_shturneva) wrote,
Елена Штурнева
elena_shturneva

Ната Сучкова



* * *
Лед-ледок — на молочный зубок,
на советский пятак полновесный,
ну а воздух — тяжелый, как вздох,
вон, ребят попроси — перевесят.
Небо синее на болтах
мужики прикрутили здесь,
перепачкались в облаках,
мне не кажется — так и есть.
Так и будут стоять потом,
протирая — ну, нах! — глаза,
под рекламным кривым щитом
да на лестнице в небеса.

* * *
Идет Никола зимний —
В сугробах тают плечи.
На зимней ли резине?
В поддевке ли овечьей?
Тепло от тонкой свечки,
Он греет всех неважно —
В поддевке ли овечьей,
в футболке ли бумажной.
— Довольны ли? — Спаси Бо!
Кружится снег, играя,
Похож Никола зимний
На деда Николая.
Идет с реки навьючен,
И пар над ним живой,
Как облако, нет — туча
С колючей бородой.

* * *
Как круглей всего земля с северу,
Как наелися теля клеверу,
Не мычат, а голосят-охают,
Точно в каждом с порося облако!
Бабы ахали себе в подойники,
Зоотехников зовя и угодников.
Ну а к вечеру пришел недотыкомка,
Проколол пуза телям вилкою —
Колыхались по задворкам простыни,
Выходил дух звонким шипом-посвистом.
И стоят теперь теля на лугу,
Каждый — с дырочкою в левом боку.

* * *
Дыша духами и туманами,
одеколоном “Шипр” — без сдачи нам! —
здесь называют ресторанами
уборные, чуть отстоящие
от домиков кривых, потерянных,
но крепких дедовых, приземистых,
где сотни лет идет по телику
прекрасное “Давай поженимся”.
Где — прямо шел, так и заблудишься,
а чуть свернул — все ясно стало,
где разливают “Шипр” по блюдечкам
за неимением бокалов.
И тот альбом, где все покойники
отдельно сложены, припрятан,
и кролики с глазами кроликов
из клеток смотрят аккуратных.

* * *
Точно прыщик сковырнул — пил полмесяца,
Рыбы плавают по дну, Вася — крестится,
На затоне в камышах — задубелые —
Серы облаки кроша, льдины белые.

Укрывается в пупырышки гусиные,
Две недели керосинил, ноги синие,
Было дело, не совру — сильно квасил,
Но, как стеклышко, на льду — ни пивася.

Крестный ход смотрел в прямом по “России” —
Карасей-то, карасей накрестили!
Рыбы плавают, порхают — красиво! —
В иорданях во своих, в палестинах.

Выплывают изо дна на поверхность,
Не поймалась ни одна — ну и хрен с ним!
Пусть живут, и жить другим не мешают,
Я и сам тут рыба, только большая.

* * *
Крутится, вертится шар голубой,
а жениху — фиолетово.


Как будто розочки на торте кремовом,
подружки в розовом и в фиолетовом —
хоть понадкусывал, помял и то!
В цветах искусственных гудит авто!

Ах, тетки-бабушки, вокруг кружение,
Ванюша — в галстуке, Ванюша женится, —
букетик брошенный размыт, как клякса, —
с опухшей рожею — застыл у загса.

Но в животе его пошлейшим образом
порхают бабочки и лупят по носу,
капу-капустницы, лимо-лимонницы,
будто шампанское, бьют в переносицу.

А над высотками в лучах прожектора
сорвалось облако, летит — волшебное,
из украшения торжеств шарами
его волшебное — над всеми нами.

* * *
Заплетается язык, заплетае...
Покажи, что у тебя во рту!
Пионер за обе щеки уплетает
вязь арабскую — конфету кара-кум.

У нее было много чего от Африки,
а самое главное — вид не зимний,
руки ее — бурые зяблики, руки мои — красные зяблики,
в одинаковых варежках на резинках.

До чего же мы были смешные маленькие,
и что каждый раз меня поражало —
с головы ее войлочной, точно валенок,
все время сваливалась ушанка!

О, эта ушанка — мужская, красивая!
Предмет моей зависти нездоровой —
у меня была кроличья мягкая зимняя
с отвратительными помпонами.

И когда я расспрашивала ее робко,
жизнь моя висела на волоске:
ее папа был, не представить, в Конго,
ее мама была в Москве.

Птица райская ты, пионерка Сима,
мой товарищ ты, хулиган и брат,
еще помнишь ли минтаевую зиму?
Как копили мы на жаркий шоколад?

И когда, наконец, двести грамм наши взвесили,
и мы раздербанили сверток,
половина конфет была мягкой и плесневелой,
а половина — твердой.

Мы тогда все выбросили под лестницу,
но сейчас приврать мне хочется и придумать,
что мы его ели, и было нам весело,
и не было слаще того кара-кума.

* * *
Среди зимы, в сугробы заметенный,
Стоит один — заплакан и бескрыл,
Апухтин — синий, Анненский — зеленый,
И голос был, и голос говорил.

И он взлетел, стал голосу послушен,
И он старался из последних сил,
Дракон летучий или змей воздушный
Его над нами всеми возносил.

Он понял все, он был пацан смышленый,
Пока мы все толпились на реке,
Апухтин — синий, Вяземский — зеленый,
Летели в тонком рыжем рюкзаке.

Он слышал их, он замер, неподвижный,
Он, как комета, в воздухе завис,
Летели ноги, валенки и лыжи,
А не тянули, как обычно, вниз.

Лишь он один — худой, прыщавый, длинный,
За каждого, кто был уже прочтен,
Взлетел тогда со школьного трамплина
С зелеными и синим за плечом.

* * *
Лампа тусклая, призрачный матовый свет,
видишь рифмы — твоим не чета,
вот еще один мертвый хороший поэт,
ты его почитай.
Как он крепкие курит на лестнице с психами
и стоит у перил, и качается,
и еще всего много другого напихано,
но потом и хороший поэт все ж кончается.
А дурацкая музыка через усталость
все поет, хоть ты тресни,
чтобы каждое слово валялось
в беспорядке на том самом месте.

"Дружба народов" 3, 2012
http://magazines.russ.ru/druzhba/2012/3/s2.html
Tags: Дружба народов, Журнальный зал, видео, видеопоэзия, журнал, любимое, русская поэзия, ссылка
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments