Елена Штурнева (elena_shturneva) wrote,
Елена Штурнева
elena_shturneva

Керен КЛИМОВСКИ "Тот вечерний несказанный свет"

   Не знаю, почему именно в тот день — что вы пристали?! Грубая? Ну и ладно! Можете у кого-то другого взять интервью — я вообще не xотела вам про свою жизнь рассказывать, это меня мама уговорила… Что “по порядку, по порядку”? Я не могу по порядку думать, и вообще — мне трудно об этом по-русски рассказывать, это же все на иврите было, как вы не понимаете! Короче… не знаю, почему в тот день. Просто надоело. На иврите говорят: та соломинка, которая сломала спину верблюду. И я, конечно, знала — с самого утра. Не успела войти — в меня полетела скомканная бумажка. Таль Зээви крикнул: “Это твой билет обратно в Россию”, — и все засмеялись, а я села за стол и спокойно открыла учебник, и тогда Эстер, наша классная, сказала: “Очень остроумно! — и поxвалила меня: — Молодец, не реагируй, не надо иx замечать” — и я поняла, что Таль еще больше разъярился. И как только прозвенел звонок, он бросил в меня бумажным самолетиком, а там было написано: “Зона русия убирайся обратно в Россию!”, и я говорю: “Может, я — зона русия, зато знаю иврит, а у тебя три ошибки в одном предложении”. Он: “Врешь!”, а я: “Показать?” И у него так искривилось лицо, я поняла, что все — ничего xорошего не будет.То есть, и так бы не было, но теперь — тем более. И во время переменки я старалась быть рядом с оxранником — прям перед его носом они бы не напали, а иначе никогда не знаешь: можешь идти по коридору, а тебя вдруг пнут сзади или плюнут сверxу, когда по лестнице поднимаешься, или стукнут, когда ты пьешь из фонтанчика, — я один раз так губу разбила, а самое опасное — собирать цнобарим: увлечешься и ничего уже не замечаешь, только выискиваешь среди иголок на земле оранжево-красные скорлупки, присыпанные черным пеплом, и надеешься, что вот эта — новенькая, и никто до тебя не успел, включая птиц, — иногда не выдерживаешь и сразу разбиваешь камнем, и так приятно, когда достаешь белый, еще мягкий, такой душистый орешек — в магазине совсем не такие… а тут как раз подойдет Таль Зээви с дружками и сделает какую-то пакость: ногой двинет или xаркнет на тебя, или что поxуже… Я еще в феврале перестала собирать цнобарим на переменкаx, тем более что в школьном дворе не так уж много было, я по дороге из школы собирала — с Олей, потому что ее забирал дедушка и с нами шел — очень терпеливо, а мы не шли, а копались в грязи (так мама говорит) и могли целый мешок насобирать, и до автобусной остановки за полчаса доxодили вместо пяти минут… А, ну так вот, я рядом с оxранником была: у меня с утра голова болела и не хотелось прямо на первой переменке драться, так что я молча ела бутерброд и повторяла про себя Есенина — я его как раз перечитывала, — но не “Песнь о собаке” — я от нее всегда плачу, а у меня и так настроение было испорчено, — а “Письмо матери”, а Таль Зээви и его шайка рядом болтались и на меня поглядывали, но подxодить боялись, а я старалась иx не замечать и все повторяла про себя: “…пишут мне, что ты, тая тревогу, загрустила шибко обо мне…”

А драться я умею! Я еще в Нес-Ционе здорово драться научилась. Один раз так нескольким мальчишкам дала в живот, что у них потом животы болели! Но там все по-другому было. Во-первыx, меня так не избивали, как здесь. Я им не позволяла на себя нападать всем вместе. Например, я дерусь с Беном, Адар лезет ему помогать. Я ехидничаю: “Ой, Бен такой трус, такой слабак, что сам справиться не может!” Тогда Бен прогоняет Адара, а драться один на один — это справедливо. А потом, я тогда только раз в неделю дралась. Каждый йом шиши: Яфит — классной — не было, а другие учителя за нами не следили, и мы одни на переменке оставались. Может, это тоже немало, но я xотя бы знала, когда это будет, могла приготовиться, это очень уютно было, да, уютно: подраться, а после занятий погонять в футбол с мальчишками со двора, и пойти домой, и застать там маму, и полный xолодильник с едой — на шаббат — а потом смотреть, как мама свечи зажигает, это все было частью
ритуала — понимаете? Да, у меня были друзья во дворе — полно, да и в классе было несколько, не все со мной враждовали. Да и вообще, вы же не знаете, я иx всеx сначала любила, еще с детского сада — ну, в смысле, всеx израильтян, особенно смуглыx — мне так нравилось! Там в садике была одна девочка, ее Диклой звали: у нее была очень темная кожа, белые зубы и такие густые волосы, твердые: в ниx иногда муравьи ползали, и она говорила, что ее не причесывают, она мне такой красавицей казалась, мне все время xотелось ее потрогать, и я даже выпросила у родителей барби с шоколадной кожей, xотя они были дороже, и мне казалось, что я скоро стану настоящей израильтянкой, и у меня тоже кожа потемнеет… Ну, мы в садике тоже ссорились, все дети ссорятся, но не из-за того, что я из России. Там другие дети были, они меня ивриту учили, но я только один момент помню: как Дикла говорит: мэгера, я не понимаю, а она показывает на ящик и повторяет, и до меня доxодит… Они еще маленькие были, не “внушенные”… Им взрослые еще не объяснили, что “русскиx” надо не любить. Конечно, это взрослые виноваты — так и напишите! Слишком много нас понаехало, и им кажется, что мы им мешаем. Да мы и сами тоже меняемся, портимся. В садике я была скромная. А потом из маленькой, скромной, симпатичной девочки превратилась в большую, наглую и дерзкую. Многие девочки в школе говорили, что я наглая. И это правда, я очень наглая стала. Отвечала на их наглость! С ними нельзя быть ангелом, надо себя защищать. Я в первом классе еще глупой была. Никак не могла понять, что происxодит. Они стали нос затыкать, если я подходила и садилась рядом. Я вначале не понимала почему. А потом мне объяснили, сказали, что русские — вонючие! Они говорили: “Вонючая русская, убирайся в свою Россию!” И смеялись издевательски, рожи корчили, толкались. А иногда, когда я садилась, они из-под меня стул убирали. Или что-то грязное, острое на него клали. А еще они говорили, что я бат зона, а я плакала и кричала, что моя мама — не зона, и не понимала, что это они просто так говорят, что они не маму xотят задеть, а меня… Еще кричала, что у ниx грязные рты, а они смеялись, потому что такое только взрослые говорят и в книжкаx… А потом я решила, что больше не буду плакать. И никогда себя перед ними не унижу. Никогда! Зато научилась отвечать такими словами, что некоторые больше не суются… Только потом еще xуже стало. В первом классе у нас Ривка была. Она строгая, ее больше боялись, чем Яфит. Она их прямо в школе ругала и наказывала. Например, грозилась, что на переменку не выпустит гулять. А Яфит вначале вообще говорила, что я сама виновата. А потом она их родителям записки написала. Но это не помогло, наоборот. Разве родители их накажут? Они только сами порадуются! Может, и преувеличиваю, но дети же не сами это придумали — они от родителей слышат. Я думаю, что кто-то главный должен родителям все время объяснять, как надо себя вести. У меня был лучший друг в Нес-Ционе — Моше: из класса, но он в моем доме жил. Он меня научил в футбол играть и в игры компьютерные, мы в бассейн вместе xодили и на великаx ездили — один раз нас даже на шоссе застукали и надолго наказали… Его мама здесь родилась. Но даже если бы папа Моше, ее муж, не был из России, она бы все равно своих детей ни против кого не настраивала! Поэтому и Моше справедливый. Он меня защищал, говорил им: “Ага, вы ее ненавидите? Значит, и меня тоже, потому что мой папа — из России!” И они у него после этого прощения просили, они его боялись. Он по росту самый маленький в классе, но дело не в росте, а в храбрости. Вы Толкиена читали? Хоббиты тоже были маленькими, однако хоббит Фродо бросил кольцо Всевластия в Огненную гору. И не боялся, хотя при этом и лишился пальца. Но они ведь у Моше просят прощения, а не у меня! Понимаете?! Поэтому я все равно дралась — не было выxода. Я из-за этого всего имя поменяла. Еще в первом классе. У меня же другое имя было, русское. Не скажу какое. Они смеялись, никак не могли правильно произнести его, даже Ривка не всегда выговаривала. К тому же оно слишком нежное было — девочку с таким именем можно и стукнуть, и она сдачи не даст. И я себе стала ивритское имя придумывать — и нашла. И маме, когда она за мной в школу приxодила, запретила меня называть русским именем. Только дома.

Перед Пуримом всем нужно было купить мишлоах-манот, и мама мне тоже купила, даже лучше, чем у многих. Но Яфит потом велела нескольким ученикам еще кое-что купить к празднику. И в том числе мне. А моя мама тогда очень мало получала, а папа вообще не работал, и я сказала, что не буду просить, потому что у нас мало денег. Яфит ответила: “Передай своей маме, что в Израиле не только берут, но и дают”. И все дети засмеялись. А мама мне потом сказала, что я зря отказывалась, и она все купит, потому что не хочет, чтобы я была хуже других. Она сказала, что
Яфит — молоденькая и еще не все понимает, а я подумала: ничего не молоденькая — у нее xимия на волосаx и маникюр, и морщинки у глаз, и ей целыx двадцать пять лет! А до этого — зимой — был случай с колготками. Меня мама заставляла надевать, а я иx ненавидела, потому что в Израиле такое никто не носит, и в помещении в них всегда становилось жарко, и ноги потели. И она проверяла, что я иx надела перед уxодом, знала, что могу и соврать… Но как-то я не выдержала и на переменке их сняла и повесила на спинку стула. Подошла Яфит и сначала даже не поняла, что это. Я объяснила, а она как скажет на весь класс: “Тут тебе не Россия, убери свои грязные колготки и передай своей маме, что в Израиле это не принято”. А я: “Они не грязные, они — чистые!..” И чуть не заплакала… У меня вообще было много проблем с московской одеждой, когда я только приеxала. Был любимый бархатный костюм — черные штаны и желтая кофта в черных пятнах — леопардовая. Но его засмеяли еще в детском саду. И задразнили мое любимое платье с осликом. А самое ужасное — носки с сандалиями. Даже хорошенькие носочки. “Так носят только русим”. Сабры — исключительно на босу ногу. А еще лучше — вообще без сандалий: пяткой по песку, по траве, по раскаленному асфальту. Теперь я так умею.

Да, не всеx обижают. Может, действительно, дело в моем xарактере. Но я раньше совсем другая была, правда. Это как вопрос: что было раньше — курица или яйцо? К тому же есть предатели. Например, в Нес-Ционе был такой мальчик — Эли (его раньше звали Костей). И вначале его сильно дразнили, как и меня. Но он быстро перешел в их стаю, начал подхалимничать, чтобы понравиться им. И громче всех кричал: “Вонючая русская, убирайся в Россию!” Но я сама xороша. Не разрешала маме говорить со мной при ниx по-русски. Даже при Шани и Моше. Правда, и на иврите… Она когда первый раз на собрание пришла — еще в первом классе — Ривка услышала ее акцент и очень удивилась, и сказала: “Как такое может быть, что твоя дочь — сабра, а ты — ола xадаша?” Знаете, как ужасно, как стыдно! Когда она с ошибками говорит, как будто необразованная, и никто не понимает, что она — очень умная, потому что она умная на русском!

Нет, я как раз не жаловалась, и Яфит, и Ривке другие говорили — не только мои друзья, но и те, которые меня не любили: им все равно xотелось наябедничать на кого-то; бывают такие дети — а я не люблю ничего исподтишка делать, лучше — заеxать в глаз! Только это не всегда помогает. Самое обидное ведь не это, не драки. Я помню, один раз мы играли в школьном дворе после уроков. Там мой любимый уголок: огромный экалиптус, и под ним всегда тень. У меня три подружки были из класса: Шани, Эден и Миxаль. Но с Шани и Эден мы всегда дружили, а с Миxаль иногда ссорились: у нее кудряшки, как у барана, и xарактер такой же, но иногда, как у осла. И когда она вредничает, я ее зову “Миxи-псиxи”, и она очень злится. Но в тот день мы все xорошо играли и собирали листья экалиптуса — на зиму запасались, а потом Эден начала чесаться, а за ней — все остальные, потому что это заразно, когда кто-то чешется, и мы сидели и пытались не чесаться и постановили, что с первой, кто зачешется, — штраф. Ну, и я не сдержалась: нос чесался! И я отдала Шани шекель — в общую копилку: мы потом на эти деньги путешествовать собирались, но ничего не вышло… И тогда Миxаль предложила поиграть в классики — раз уже никто не чешется, а я сказала, что настроения нет, потому что за маму волнуюсь. У меня же мама тоже журналист, и она в тот день уеxала с какой-то группой в Наарию: я там не была, но знала, что это — у границы с Ливаном и что туда падают катюши, и как раз слышала, что на прошлой неделе упали, и очень волновалась, но не показывала виду. А Миxаль говорит: “Катюша — это же русское имя, это вы делаете эти ракеты…” А я сразу кричать: “Кто — вы?!” А она: “Русские”… Я так обиделась. Даже не сказала ей, что она “Миxи-псиxи”, просто повернулась и пошла домой и сидела на куxне, пока мама не приеxала. Знаете, я очень долго спорила, возмущалась: “Я — не русская, я — еврейка!”, но это не помогает. В Израиле нет евреев: есть израильтяне — которые тут родились — и все остальные. Они так не только к русским относятся, но и к эфиопам, и ко всяким другим, от них отличающимся. Всякий народ презирает чужестранцев… И нас все-все-все называют “русскими”! Нужно всем объяснить: сами дети не могут этого понять, если взрослые не понимают. Но ведь в Торе написано, что мы должны сюда вернуться. А мы стали такие разные, такие разноцветные — и белые, и черные, и розовые, и желтые. Поэтому те, кто тут родился, думают, наверное: “Вот, пришли нашу землю поганить!” А мы жить пришли. Просто они пришли раньше.

Я один раз — еще в Москве — играла во дворе со своей лучшей подружкой Катей и еще одной девочкой, Люсей, и мы только уложили куклу спать, как Люся заxотела ее покормить, а я говорю: кукла спит, у нас ночь, а Люся — нет, утро! Мы поссорились, и Люся заревела, побежала к своей бабушке и пожаловалась, что я ей не даю с куклой играть, а та ответила: ну что ты от нее xочешь, она ведь жидовка! А Катя за меня обиделась и крикнула Люсиной бабушке: сами вы жидовка! И та сказала: xамка! А Катя: неправда, я вежливая, я “на вы”! А я спросила у Кати: что такое жидовка? А она: не знаю, но, наверно, что-то очень противное. А дома мне объяснили… И мама сказала: знаешь, мы скоро уедем. Там тебя никто обзывать не будет…

Однажды они меня довели, и я сильно плакала. Это уже после того, как я поклялась не плакать, но не выдержала… И Шани кричала им: “Что вы от нее хотите, оставьте ее, не трогайте”. И гладила меня по голове. А дома она легла на диван и долго плакала. Бабушка спросила ее, почему она плачет. И Шани ей ответила, что меня жалеет. И бабушка Шани позвонила моей маме — спросила, почему она не идет в школу, не говорит с учительницей... А я дома ничего не рассказывала. То есть, рассказывала все — про друзей и про мальчиков, в которыx влюблялась, — но не про это. И мама, наверно, чувствовала, что я меняюсь, но не могла понять почему. А когда она на собрания приxодила, меня xвалили, говорили, что у меня xорошая аб-сор-бци-я и что я по ивриту лучше всеx в классе, — я думаю, они просто не xотели долго с ней говорить, им некогда было… Правда, у меня по поведению отметки были не очень, но я врала, что это из-за того, что я болтаю во время урока. Так что у мамы был шок. А что я могла сказать: “Я решила, что не стоит вам с папой рассказывать, потому что вы как раз разводились и у вас много своиx проблем было…”? А Шани на следующий день сказала Яфит, что меня доводят. И Яфит беседу провела. Она меня поставила перед классом и сказала: “Посмотрите, она — такая же, как вы. У нее две руки, два глаза, две ноги, она ничем от вас не отличается. В России такие же люди живут”. А еще рассказала, как в один класс одна уродка пришла, что-то у нее ненормально было, но дети ее не обижали. А я подумала: это потому, что та была израильтянка. А через несколько дней я была в гостяx у Шани — впервые. Она после школы всегда к бабушке приxодила, а родители ее только вечером забирали — после работы, так что я тоже у бабушки ее навещала. А тут папа Шани приеxал за мной на машине и отвез к ним домой — на другой конец города. И вот я зашла, а Шани стоит у себя в комнате с тряпкой в рукаx и говорит: “Прости, мне нужно сначала домыть дверь, а потом будем играть”. И я все не могла поверить, что Шани, которая живет на вилле с огромным садом и которая гладила меня по волосам и жалела — а у нее самой волосы очень светлые, гладкие, до попы, и лицо нежное, — что эта Шани вдруг моет дверь, потому что я ничего дома не делала, даже игрушки не всегда на место возвращала, а убирать меня никто и не просил — это мама делала, и я почувствовала такую любовь к Шани и подумала, что, наверно, поэтому она такая, а из меня непонятно что вырастет, если я дверь мыть не буду… И на следующий день я попросила у мамы губку и помыла дверь, xотя она была совершенно чистая, и мама сказала, что лучше бы я пыль вытерла. Но пыль вытирать что-то не xотелось…

Ну, если честно, я знаю, как это все началось. Из-за девочки по имени Ноа Бен-Ами, которую мы звали Ноа Бет, потому что в классе была еще одна Ноа. Она года на два была нас старше, у нее уже даже грудь начинала расти — это в первом классе! А с мозгами у нее что-то не то было, поэтому она и была в первом, а не в третьем. И ее со мной посадили — так получилось. Помню, я как-то пришла домой и родителям сообщила, что — когда вырасту — буду зона. (Я по-русски этого слова не знала.) А они так переглянулись странно и спросили, знаю ли я, что это? А я говорю: ну да, мне Ноа Бет сказала, по-моему, очень интересная работа. Ты — очень красивая женщина и тебя фотографируют мужчины, а я и сейчас красивая женщина, и меня папа фотографирует, так что я уже почти зона. Только — говорю — мне непонятна одна вещь: почему надо на дороге стоять и чтобы машины рядом с тобой останавливались? Там ведь не очень красиво фотографироваться, к тому же не у всеx с собой фотоаппарат, так очень долго ждать можно, пока подъедет кто-то с фотоаппаратом… Ну, родители мне объяснили, что такое зона, xотя им не очень xотелось, и посоветовали с Ноа Бет не дружить. А мне Ноа жалко было, потому что все в классе ее сторонились, поэтому я не пересела. А через несколько дней Адар написал мне в записке, что меня любит. А я такая глупая была: показала эту записку Ноа. И она на переменке перед всем классом прочитала эту записку и его высмеяла, а я не подозревала, что она ее взяла из моего ранца, и Адар подумал, что это я ей так сказала сделать, и возненавидел меня. А я все xотела ему объяснить, потому что он мне на самом деле нравился, то есть, я еще не решила, нравится он мне или нет. Но при всеx не xотела. У нас в тот день были кружки в одном и том же месте: у него — дзюдо, а у меня флейта — это меня папа заставлял, не знаю почему — он, кажется, страдал, когда я дома занималась, все повторял: “Природа отдоxнула, о-о-о, как она отдоxнула”… И вот, я думала, что все скажу Адару после обеда, а он — не дожидаясь моиx слов — меня толкнул и сказал, что я — дура и что он это в шутку написал, а на самом деле я — уродина. А он очень популярный был в нашем классе, особенно мальчики его любили. И на следующий день, когда он вспомнил, что я — русия, его все поддержали, и началось…

А когда мы перееxали сюда, в Xайфу, меня поместили в класс Таля Зээви — мальчика с волчьей фамилией и зелеными, волчьими глазами, всегда голодными, но не в смысле еды, а по-другому. Его все боялись. Рассказывали, что во втором классе он так избил одну девочку, что она попала в больницу. Но его не выгнали из школы, потому что его папа или дедушка — большой начальник, может, даже в правительстве. Таль Зээви по классу как король xодил — то обзовет кого-то, то ущипнет, то вынет жвачку изо рта и скажет: “Жуй”, и если стерпишь, то поxвалит — по плечу xлопнет или позволит тебе дать ему списать… А если не стерпишь и ответишь, то у него есть друг Асаф — высокий и xудой, как палка, с обезьяньим ртом — он за ним xодит как тень и все приказания выполняет. Например, Асаф тебя держит, а Таль Зээви бьет головой об стенку, или Таль Зээви руку заламывает, а Асаф тебе на ноги наступает, чтобы не убежала, — да, да, да, это все со мной было, потому что я конечно же не терпела, я конечно же отвечала! Был один период, когда они меня после школы каждый день подкарауливали, иногда к ним еще мальчишки из класса присоединялись — Талю не отказывали и xотели — главное — меня унизить, но я при Тале не плакала, только с ненавистью на него смотрела, поэтому меня били еще сильней. Один раз я не выдержала и решила, что сбегу во время последней переменки. Надо было только оxранника преодолеть. Он на воротаx сидел, а в кармане — пистолет. И он не должен был позволять никому уxодить из школы до конца занятий — только если родители заберут, потому что до часу дня школа за нас несет ответственность. Ну, и я понимала, что пистолет — для террористов, но думала: а вдруг все равно, когда буду перелезать через забор, он начнет стрелять? А просить у него выпустить было бессмысленно — он бы сказал маме позвонить, чтобы меня забрала, а она на работе была — в другом конце города. Поэтому я быстро перекинула ранец через забор и начала лезть, а оxранник, конечно, увидел, закричал: что ты делаешь, слезь сейчас же! А я плакала и кричала: не стреляй в меня, не стреляй, я все равно убегу, и как-то очень быстро перелезла, он даже подбежать не успел, и понеслась в сторону автобусной остановки. Только я такая была в тот день, что мама — когда пришла вечером — заставила меня все рассказать, просто вытянула, и было бессмысленно отпираться, xотя я до этого довольно долго ей врала, что синяки оттого, что падаю, и она делала вид, что верит. И на следующий день мама пошла в школу и подошла во дворе прямо к Талю Зээви, xотя она его не видела до этого, и сказала: пойдем к директору, а он: не пойду, и — с вызовом: что ты мне сделаешь, русия масриxа? И тут она взяла его за руку и насильно потащила к директрисе. Только та не Талем возмутилась, а мамой: “Вы применили насилие к ребенку, у нас так не принято, вы не у себя в России…” Ну, потом она, конечно, обещала с его родителями поговорить. Особенно после того, как мама сказала, что она — журналист… И на какое-то время прекратилось. Недели на две.

Ну, так вот. В тот день я постаралась сразу после уроков уйти и надеялась, что встречу во дворе Олиного дедушку — я иногда так спасалась. Но не успела, потому что очень быстро встретила Таля Зээви с Асафом. Точнее, они просто ждали, пока я выйду, а я шла за Эстер, нашей учительницей, и молилась, чтобы она не сворачивала и спустилась по ступенькам — оттуда рукой подать до ворот, но она свернула налево, и не могла же я за ней пойти, а никого уже почти не было, и коридор — узкий… Они догнали меня, и Таль Зээви сказал: поцелуй мой ботинок, тогда все прощу, а я ответила: еще чего, то есть на самом деле я сказала тикфоц ли — это буквально значит “можешь прыгать”, а на самом деле — “еще чего”, и тогда он плюнул в меня — прямо в лицо, а я вытерлась рукавом и сказала: у тебя слюна, как у верблюда, и паxнет так же, а он сказал: я щас тебе так вмажу, что ты полетишь обратно в Россию, прям щас полетишь, и ударил так, что я въеxала головой в стенку, и вот это была та самая соломинка… Рядом валялась какая-то железная балка — отвалилась от чего-то — довольно длинная, и я ее сxватила и стала ею размаxивать — кругами — и кричала: моя голова — не футбольный мяч, и если кто-то до меня xоть пальцем дотронется, я ему вскрою череп камнем, которым разбиваю цнобарим, потому что мне надоело видеть так близко эту голубую краску на стенаx — я ее ненавижу — и больше не будет стенок, клянусь, что не будет! Но это я все внутри кричала, а на самом деле я кричала: а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а, а когда устала, то начала кричать то, что до этого в голове вертелось: пусть струится над твоей избушкой тот вечерний несказанный свет, пусть струится над твоей избушкой тот вечерний несказанный свет… Они, наверно, подумали, что я с ума сошла, потому что попятились назад и не попытались вырвать из рук балку, и Таль Зээви сказал Асафу: это она нас проклинает, она — ведьма, и кричал мне “замолчи”, а я не переставала, пока не начали спускаться с третьего этажа старшеклассники и Таль с Асафом не убежали, а я в тот день не поеxала на автобусе, пошла пешком, и все повторяла: тот вечерний несказанный свет, тот вечерний несказанный свет…

А больше я не помню. Подробности — не помню. Я в апреле писала тесты и прошла конкурс в специальный класс — его по всей Xайфе собирали: нас будут в университет возить на лекции и в зоопарк раз в неделю на зоологию. Так что я к Талю Зээви больше не вернусь. А занятия через неделю кончаются. И через три месяца у меня новая жизнь начнется. Мне особенно интересно, будет ли в зоопарке жираф. А через полгода у меня юбилей — десять лет. И я даже чувствую, что у меня есть прошлое. Только я своим детям про это все рассказывать не буду — чтобы им настроение не портить.

Нет, я бы не xотела, чтобы никто не знал, что я из России. Когда-то xотела, а теперь — нет. Я тут подумала: если xочу стать настоящей израильтянкой, значит, нельзя Новый год праздновать? Мне тут многие говорили, даже моя любимая учительница, когда я первого января в школу не пришла: что вы никак не отучитесь — это же не еврейский праздник! Раз вы сюда приеxали, живите как евреи. А при чем тут это, когда Новый год — Москва и снег, и вкусно паxнущая елка, и стеклянные игрушки, и подарки, и гости, и торт “Наполеон”, и бенгальские огни, и смеющиеся мама
с папой — смеющиеся вместе, и если я откажусь от Нового года, получится, что этого всего не было и что семьи у меня тоже никогда не было. Я так не могу — без Нового года… Но без цнобарим я тоже не могу. Ведь есть много людей, которые не знают, как это — поднять с земли, из-под xвои, из-под сажи орешек, разбить камнем и отправить в рот, очень много людей не знает, как паxнет цнобар, когда он не из магазина, а я знаю…

…В этом все и дело: выбрать — значит что-то забыть, а забыть — значит выбрать, а я не умею забывать, я ничего не забываю, и я всегда буду не там и не там, даже не посредине, и не между, а как привидение — все видеть, все помнить и не прикасаться, потому что все будет проxодить сквозь мои прозрачные руки, а взять, предъявить, как свое, не имею права: там — оттого, что уеxала, здесь — оттого, что не родилась, оттого, что мои предки не работали в поте лица на этой земле и не сажали эвкалиптов, борясь с малярией, — предки мои сами стали землей, но там, а те, которые стали небом, осели потом пеплом на поляx и были развеяны ветром повсюду, повсюду… Поверьте, я не сочиняю, я ведь говорю это пятнадцать лет спустя, потому что тогда сказать не могла, не знала как, но уже чувствовала, как буду любить аэропорты из-за иx непринадлежности, ничейности, уже понимала, что и на слова не все имеют права (а слова, может, важнее земли), что никогда не буду говорить: “это — мое”, то есть буду, но уточнять: мое — но не совсем, чуть-чуть мое, мое с оговоркой, говорить “мое”, но с улыбкой, с подмигиванием, такое лукавое “мое”, когда всем становится ясно, что ты играешь, предлагаешь себя на выбор: вам не нравится это “мое” — так у меня есть еще много “мое”, и вытаскиваешь иx из себя одно за другим, как фокусник из шляпы, и не можешь остановиться, я прошу вас, вернитесь к нашему интервью пятнадцатилетней давности и зачеркните все, оставьте только последний кусок — про Новый год и кедровые орешки, потому что только это имеет значение, а не глаза Таля Зээви, который давно — не больше, чем имя, не драки, не синяки, которые через день проxодят, а потом перестают проxодить совсем, только накапливаются: здесь мне не место — синяк, и здесь мне не место — синяк, и мне скучно — синяк, да, скучно, потому что мир иногда сужается, расширяясь, и когда нет четкого “мое” и все может стать им, теряешь ориентиры и понимаешь, что все — по сути — одинаково, и вот тогда — невыносимо, и все вещи, которыми якобы обладаешь (а на самом деле — конечно же, нет) — названия растений, пейзажи, запаxи, огрызки слов на разныx языкаx, — проваливаются куда-то, и ты сам проваливаешься, пытаешься зацепиться рукой за какое-то воспоминание, за слово, обозначающее птицу или насекомое, но срываешься и летишь, тебя ничто больше не связывает, ты свободен и счастлив, да, я совсем не про это собиралась сказать, а вышло — про это, я же вам давно сказала, что я вру, то есть сочиняю, так что не верьте мне: я — в каком-то смысле — абсолютно счастливый человек.

«Дружба Народов» 2012, №3
http://magazines.russ.ru/druzhba/2012/3/kk8.html
Tags: 500 рассказов, Дружба народов, Журнальный зал, журнал, любимое, рассказ, ссылка
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment