Елена Штурнева (elena_shturneva) wrote,
Елена Штурнева
elena_shturneva

Марина Вишневецкая "Бабкин оклад"

Что было от Кати хорошо — из семи дней жила только четыре, деньги выплачивала аккуратно, гостей не водила, еды не готовила, со своим разговором не лезла, кошке со стола не давала. Но если у Лидии Борисовны спрашивали, не слишком ли жиличка ей досаждает, начинала она с того, что кошке эта Катя от себя никогда не подаст, уж как к ней кошка ни выгибайся, и хоть бы раз к этой Кате одна живая душа пришла, или ребеночка хотя бы своего привезла из этой Калуги, а доброго слова от нее вообще не допросишься, никакого — ни доброго, ни злого. А с месяц прошло, и кошки не стало, потому что весна была, а Катя микроволновку себе купила, и вот бы дверь входную сначала прикрыть — нет, повлекло ее в кухню с этой коробкой, а там захотелось коробку распаковать... А у кошки в марте много ли мозгу, если его и в лучшие времена — с гулькин нос?


Жили они с Катей на двадцати девяти квадратах общей площади, можно сказать, впритирку, а так — будто за высоким забором. Глаза у Кати либо в пол глядели, либо же в потолок. В каждом ухе медицинской пиявкой — наушник. А ближе к лету она еще и медицинскую ширму приволокла, по виду употребленную, хорошо, если не с помойки. Домой придет и расставит ее. А Лидию Борисовну от этой ширмы обуревала тоска, среди ночи — почти предсмертная. Раз проснулась, решила, что в реанимации уже, что приступ был с вечера, а память отбило. Вскрикнула, дернулась, тумбочку торкнула, а там лекарства, там чашка с водой. Бутылочки — по полу, чашка вдребезги. А Кате — хоть что, у Кати ночью в ушах беруши.

Но что еще было от Кати хорошо — говорила она только в свой телефон, электричества тоже почти не расходовала, потому что домой заявлялась поздно, а уходила чуть свет. Но если уж человек с тобою живет, а надежды на него никакой: ни лекарства тебе эта Катя не купит, ни булки хлеба не принесет, разве от этого человека в принципе может быть что хорошее?

— А ты ее лекарство просила? А булку хлеба просила?

Главной за нее, конечно, Зина вступалась, племянница, которая раньше продуктами Лидии Борисовне помогала, а потом у нее обстоятельства изменились, сына на работе сократили, мужа инсульт разбил с отказом левых конечностей, не могла больше Зина ей помогать. Вот и прислала к ней эту Катю под предлогом того, что раньше она у ее соседки жилплощадь снимала, а теперь к соседке дети из Африки вернулись, деньги на квартиру привезли, но пока будут думать, куда бы их выгоднее вложить — в готовое, в недостроенное и в каком районе. А у Лидии Борисовны детей не было, муж был, но недолго, за ней такой привычки, чтоб с другим человеком жить, лет сорок уже не водилось. И вот теперь эта Катя! Думай о ней, волнуйся, как она на своей машинке, а машинка малюсенькая, с башмачок, до этой своей Калуги доедет. И вот непременно ей ночью ехать, видишь ли, дороги пустые, конечно, пустые, все нормальные люди спят, а ненормальные трагедии ищут, а ребеночек четырех лет сиротой оставайся! И ничего не скажи, на все у нее одно и то же искривление губ. И перестала ей Лидия Борисовна говорить. И ждать от нее хорошего перестала. Сначала думала, может, с днем ангела поздравит, пятое апреля как раз понедельник был, из своей Калуги, может, что привезет. Или тем более День Победы. Нарочно и Зинке по телефону, и Фае, подруге, говорила отчетливо, громко, через любой наушник расслышишь, как она любит встретить праздник сладким вином, конфетами “трюфель”… А к лету и окончательно поняла, что они с этой Катей навеки чужие. И что можно общий воздух вдыхать, и не только ведь воздух, даже пуки друг друга, а быть дальше, чем Млечный путь.

Что еще было плохо — неизвестность. И Зинка про эту Катю толком узнать ничего не могла: где работает, кем, на какой зарплате, бывают ли сверхурочные или как уж это теперь называется, а иначе зачем допоздна домой не идет, от мужа мальчика родила или по-нынешнему, без записи, получает ли алименты, не получает, кто родители… А бабушка есть? Одних с Лидией Борисовной лет могла бы быть эта бабушка. Да боже мой, человек — он же, как вьющийся виноград, усик налево, усик направо, глядишь, и целую стену обвил, хоботочком своим зеленым насмерть в камень вцепился, не отдерешь. А у Кати у этой — как ни единой зацепки. А, допустим, не явится ночевать — куда звонить, на кого подумать? Мордашкой-то Катя была ничего, правда, ростом не вышла, но ресницы накрасит, губы помадою выпятит, ноги на шпильку поставит — и хоть куда. На работу устроилась в крупную фирму (только это Зинка про нее и узнала), и что же — парня себе до сих пор не нашла?

Но что от Кати было еще хорошо, теперь с Верой Викторовной себя получалось иначе поставить. Пойдут они с ней на утренний моцион, сразу после собак, но немного прежде детей, у Веры Викторовны невестка, а у Лидии Борисовны жиличка. Раньше одна Вера Викторовна вперед выступала: и так ее невестка обидела, и сяк неуважение показала. А теперь Лидия Борисовна, как в кадрили, знала, что будет свой выход и у нее. У Веры невестка в ванной на час закрылась без всякой мысли, что туда и еще кому-нибудь нужно, а у Лидии Борисовны жиличка с компьютером до полночи сидит, он хоть и маленький, а светит, а шипение издает, а еще ведь и вредное излучение! Хорошо стало с Верой Викторовной гулять — интересней. Но, конечно, другие соседи теперь ее за богачку держали. Увидят, как она в магазине, допустим, сырники на подложке возьмет, на цену посмотрит да и обратно положит, и сразу: Лида, ой, тебе ль прибедняться? Хотя сами-то в полных семьях живут, а когда проживаешь в семье, не сравнить — насколько меньше на одного человека уходит.

И что еще от Кати обидно было, что она какую-нибудь вещь Лидии Борисовны перевесить возьмет — допустим, со спинки стула, допустим, стул ей зачем-то нужен — и сразу же в ванную руки мыть. Тяжело ей, прямо морозит всю, что за чужой халат подержалась. И к деньгам точно так же, квартплату всегда в конверте несет. Но за свет как давала по сто рублей, так и продолжала давать. А компьютер? А микроволновка? Лидия Борисовна тогда у Зинки спросила: от компьютера наверняка же большой нагар? А Виталька, сын Зинкин, сказал, нет, копеечный. Что еще плохо от молодых — они тебе приврут, недорого возьмут, о чем и говорить со старухой! Да ты рядышком сядь, ты по складам объясни, было время, эта бабка в голове все нормы выработки держала, все тарифы, всю сетку оплат. Начальник цеха не верил, калькулятор включал, а у Лиды от зубов все отскакивало. А в бухгалтерии говорили: после Копытиной нам делать нечего.

И еще, конечно, от Кати то было плохо, что у нее волосы сильно секлись. Вроде и дома ее нету совсем, а волосы повсюду набросаны. Может, не так их и много, но уж длинные очень. Особенно если голову моет, только и карауль, чтоб слив не забило.

— Тебе бы подрезаться, Катя. Ты же девушка, а не русалка.

А она стоит, феном их сушит, и ведь без наушников, задрыга такая, а делает вид, что от фена не слышит. А выгнать ее — иногда до того обида обступит, особенно среди ночи, когда она за ширмой своей медицинской лежит, а как будто и нету ее, будто не дышит — ну выгонишь, а потом? Вафли и те уже дорого станут. Слесарь придет, а полтинничек не отдашь, он и сделает кое-как, может, даже нарочно так сделает, чтобы ты вниз протекла, а соседи внизу нехорошие, сына своего, головореза, пришлют: давай, бабка, на ремонт, а не дашь, все, ставлю тебя на счетчик. Такая теперь жестокая пошла жизнь, как сразу после войны, она еще девочкою тогда была, в школу ходила, а у матери то сумку в трамвае порежут, то бритву в парадном к лицу поднесут, всю зарплату один раз забрали, так они две недели до новой зарплаты впроголодь жили, бутылки с братом собирали, а мать каждый вечер сумку картофельных очисток приносила, у нее подруга работала в фабричной столовой.

А не выгонишь эту Катю, тоже плохо. Потому что нельзя человеку себя вечно в узде держать — от этого все болезни. Зинка даже мужа-инвалида в лицо спросить может: ты хоть сам понимаешь, зачем на телефонную станцию ругаться поехал, ну накрутили сорок лишних рублей, и хер бы с ними, а теперь за один только месяц в сто раз больше идет! А Саша ее лежит и не обижается, тоже знает, что страданиям выход нужен. Так все люди живут — хоть слева за стенкой, хоть справа, все же слышно. И снизу через вытяжку слышно, когда в уборной сидишь. И только эта Катя — вот оно-то и было от нее всего хуже — к середине лета Лидия Борисовна наконец поняла, отчего и в боку чаще колет, и сердце стучится как оглашенное, оттого что живет у нее человек, волосами разбрасывается, от бутерброда только половину отъест и бряк его в мусорное ведро, а ты и пикнуть не смей. А уважение к хлебу, а тараканы?

Зина говорила: ну не знаю, подушку ее, что ли, поколоти, пока она на работе. А Фая, подруга, еще лучше придумала: хочешь, чтобы она с тобой разговаривала — плати.

Лидия Борисовна даже переспросила:

— Платить? Кому?

— Ей плати! Она-то тебе платит за то, чтоб ты к ней с разговором своим не лезла.

— Неправда! Она — за жилплощадь, за кров! И что в доме чисто.

А Фая свое. И до того в порыве договорилась, что за двадцать минут беседы Лидия Борисовна должна этой Кате сто рублей положить, в месяц где-то с две тысячи набежит, ровнехонько на бензин, раз она такие концы мотает.

— А не жирно ей будет?

— В самый раз!

Фая потому про бензин цены знала, что у нее двое взрослых внуков, семейные уже оба, и внучка-студентка. И даже внучка уже сдала на права.

А Лидия Борисовна после этого разговора до вечера места себе найти не могла, надо же было такое придумать! А вечером в кухне картофель чистила, на ночь его замочить, чтобы крахмал весь вышел, и палец себе от обиды обрезала, но несильно. Даже еще надавить пришлось, чтобы кровь пошла. И тогда уже стала кричать:

— Ой, ой, Катя! Я крови боюсь! Я от нее сознание теряю! Катя, да где же ты есть?

Ну прибежала к ней Катя. Не сразу, конечно, пока-то расслышала. Ну принесла молчком бинт и вату. Духами какими-то ранку побрызгала.

Лидия Борисовна ей от души:

— Спасибо тебе, Катя. Как же ты все хорошо сделала! Да я бы одна, без тебя…

А она бантик завязала и обратно ушла. Буркнула только:

— Пустое.

И полночи перед глазами стояло то черной могилой, в которой пока еще — никого, то дырою в окладе (оклад был бабкин, серебряный, древний) — это страшное слово. И весь следующий день за что ни возьмется, а в ушах: пустое, пустое... Вот ведь как они теперь говорят! И еще надрез на пальце загибался, мешал. Потому что эта повязка Катина почти сразу свалилась. А утренние променады Вера Викторовна уже неделю как отменила из-за жары, и поговорить для облегчения было не с кем.

Вентилятор от многодневной работы грузно дрожал, как мужчина, однажды ввалившийся в женскую баню, куда Лида ходила с мамой во время войны, когда они жили в эвакуации. И от этой грохочущей дрожи казалось, что надо скорей с этой Катей что-то решать. Попросить соседей, Виталика, Зину, найти ей другую жиличку. Потому что в животе кололо теперь и слева, и справа, а у сердца стали удары выпадать не как раньше, по одному, а по два, а то и побольше, и тогда ноги будто срывались в обещанное, в пустое.
Продолжение: "Знамя" 6,2011
Tags: "ЗНАМЯ", 500 рассказов, Журнальный зал, журнал, рассказ, современная русская проза, ссылка
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments